Неприкаянный

Иван Грачев, по прозвищу Грач, вернулся домой с войны. Он – высокий, с шапкой черных и, как каракуль, вьющихся волос. Еще пару лет назад  Грач ходил по селу Светлая Поляна стремительной летящей походкой, словно поддерживаемый какими-то сильными и невидимыми крыльями. В его темных, как черника, глазах играли буйство и удаль. Теперь из них сквозит тоска и грусть: лишился он своей легкой походки, оставил стопу своей правой ноги в Чечне и еще не привык к протезу, имитирующему ботинок, и к тому положению, в котором оказался. Когда рассматривал свою голень, некогда красивую,  с полной упругой икрой, морщился:  внизу она была похожа на грубо затесанный кол, а цветом напоминала гребешок петуха.
– Мне теперь раздеться душой намного легче, чем снять штаны… –  иронизировал Иван.
В селе многие считали, что Грачу повезло: он хоть увечный, а живой. А вот его закадычные друзья – Василий Бобков, колченогий крепыш с добродушным выражением глаз на скуластом лице, по прозвищу Боб, и Евгений Вьюгин – фантазер и балагур, с пухлыми конопатыми щеками, похожими на румяные булочки, щедро посыпанные маком (чаще его величали  Вьюга) –  погибли. Их обоих доставили на малую родину «грузом – 200».
«Друзей нет, а я живу», – ни на одну минуту не оставляла Ивана эта мысль.
Парни внешне не были похожи друг на друга. В школе их называли тремя мушкетерами. Когда учились в старших классах, в конце школьных каникул подрабатывали в совхозе: белили животноводческие помещения, на базе горюче-смазочных материалов красили емкости с бензином и соляркой. Иногда перед танцами для смелости баловались винцом. Верховодил среди друзей Иван – цепкий и хваткий, увлекающийся каратэ и боксом, он любил читать и немного философствовать. За ним тянулись Боб и Вьюга. В десятом классе к друзьям примкнула чернобровая длинноногая Вика Вершинина, единственная дочь директора совхоза Петра Павловича.
Это был широкоплечий плотный мужчина средних лет, умеющий и самых приближенных в совхозе держать в узде. Его – жесткого хозяйственника – в селе недолюбливали. Не проще Петра Павловича была и жена – полнотелая Мария Васильевна. Она отличалась заносчивостью,  привередливостью и высокомерностью.  Если в бухгалтерию конторы заходила неопрятно одетая доярка, принеся вместе с собой запах навозной жижи, то после ее ухода Мария Васильевна тут же давала своей единственной подруге и прислужнице, белокурой кассирше Рае, распоряжение:  «Открой форточку!».
Вика – лучшая ученица школы,  шла на золотую медаль. Несмотря на возмущение мамы  «Нашла с кем связаться!», она начала безрассудно тратить свое драгоценное время на общение с неразлучной троицей. Ей очень был симпатичен Иван, а ещё нравилось, когда ее стали называть   Д’Артаньяном в юбке.
Опасения Марии Васильевны были напрасными: общение с мальчишками не помешало Вике получить золотую медаль, уехать в Москву и поступить в МГУ на юридический факультет. Она  была девочка  с характером.
У ее друзей, не стремившихся к глубоким знаниям, своя дорога. Она их привела в ПТУ города Жуков, где они получали права на вождение машин и тракторов. Это недалеко, всего полчаса езды на автобусе от Светлой Поляны. В училище из трех мушкетеров они превратились в трех танкистов: в обиду друг друга не давали, с ними считались даже крутые жуковские пацаны. После годичных курсов в ПТУ решили опять же вместе отправиться на службу в армию, в ВДВ. Но им не повезло. Медкомиссия забраковала Боба – «излишняя медлительность при принятии решения».
– Я заторможенный? – удивлялся Боб.
Диагноз невропатолога вызвал недоумение и у Грача, и  у Вьюги:
– Это что-то из области «очевидное и невероятное».
Если в ПТУ возникали ссоры среди молодежных группировок и у кого-то  чесались руки обидеть светлополянских парней, то первым на это реагировал Боб. Он вскидывал кулаки и, если позволяла обстановка, незамедлительно пускал их в ход. Грач и Вьюга поддерживали друга, сработал девиз мушкетеров: «Один за всех и все за одного!».  Они отказались от претензий на службу в престижных войсках.
Ребята пришли на прием к подполковнику Брюханову, комиссару райвоенкомата, чтобы уговорить их не разлучать.
Тогда уже развалился Союз, армия год от года теряла свою престижность. Шла война в Чечне. Было много отказников от службы: одни косили, другие  откупались. План призыва выполнялся с большим трудом и издержками. На добровольцев смотрели как на чудаков, но их уважали. Подполковник внял  просьбе призывников и пообещал:
– Не беспокойтесь, как и желаете – служить будете вместе.
– 2 –
Выцвели луга, травы сделались  пожухлыми. Яркой желтизной светились сады, леса и перелески. Наступало время листопада. Несмотря на середину октября, стояла теплая погода: днем светило солнце, ночью сединой садился на землю легкий морозец, к обеду он исчезал, оставляя после себя небольшие влажные пятнышки. Коротки осенние световые дни. Быстро наступает вечер и  серебряными икринками звезд начинает пестриться темное небо.
В один из таких вечеров в Светлой Поляне было сразу трое проводов в армию: у Грача, Вьюги и Боба. Это три почти свадебных застолья: приглашены друзья, родные, соседи. Проводами было охвачено все село. Гуляли все: и молодежь, и пожилые люди.
Мать Ивана, Светлана Романовна,  всю жизнь проработала в совхозе телятницей. Худая, не по возрасту изношенная женщина, она  не расставалась с платочком и едва успевала убирать с глаз с покрасневшими веками безостановочно льющиеся слезы:
– И кто эту армию только придумал?
Отец  Ивана, Владимир, чернявый и высокий, как и сын, но тощий и сухой, словно жердь. У него пять лет назад, тогда много пьющего и работающего трактористом, обнаружили язву желудка и сделали операцию. Сейчас он крепился и делал жене внушение за внушением:
– Не гони, Света, тоску.
Из Жукова на проводы брата приехала старшая сестра Настя с мужем и двумя детьми.
Роль тамады на вечере играл дядя Семен. Он был тоже чернявый, грачиного замеса, воевал в Афганистане, вернулся с орденом «Красной звезды». Там, в горах, дал слово, если вернется живым – из села не двинется с места, будет наслаждаться тишиной окрестных лесов и полей. И слово свое сдержал. Любит Иван дядю. И его нельзя было не любить, ему нельзя было не подражать.
Там, где был он, всегда происходили забавные истории. В селе помнят, как после армии взял его личным шофером директор совхоза. Семен был готов днями напролет крутить баранку. В то время в хозяйстве велось большое строительство. Село наводнили бригады шабашников. Среди них был молодой  таджик. От него  Семен однажды уловил  подзабытый запашок марихуаны. В Афгане многие баловались легкой наркотой, это не считалось большим грехом. И потянуло его на блаженство. Подмигнув таджику, попросил:
– Заверни-ка, земляк,  косячок, да покрепче. Мне ведь в твоих краях  бывать приходилось.
– Не продашь?
– Я не из тех.
Досыта отвел душу Семен. Когда к нему в машину подсел директор и сказал:
– Сгоняем до райцентра.
Он воспротивился:
–  На хрен нам, Палыч, в райцентр, айда со мной на блядки! – и погнал УАЗик в соседнее село.
Утром у директора был другой шофер. Семена посадили на старенький, не раз уже списанный, ЗИЛ. Три месяца  он не вылезал из-под машины, но на колеса ее поставил. ЗИЛ выглядел так, словно его пригнали с  капитального ремонта.
У Семена красавица жена Люба и пять прелестных дочек. И на них бы он не остановился, но подвела павловская реформа: она слопала все его многотысячные сбережения, доставшиеся с большим трудом. Кроме работы в совхозе, Семен и Люба на своем подворье откармливали бычков, свиней, выращивали гусей. Осенью и зимой, в субботние и воскресные дни, они не пропускали ни один рынок в  райцентре – бойко торговали мясом.
– Нашли кого обворовать!
Больше он не приставал к Любаше: «Давай зачнем еще одного маленького, а вдруг достучимся до мальчишки?». Расхотелось ему детей. Понимал, что не дело плодить нищету. Уже бы имеющихся  дочек вырастить, воспитать и приготовить для них мало-мальски приличное приданое.
Семен боготворил племянника и на проводах пытался его наставлять:
– Ты у нас теперь один мужик. Не дай засохнуть дедовскому корню. Ты – продолжатель нашего рода. Старайся не потерять свою фамилию, как я.
– Постараюсь.
– Вот-вот. В армии, если начнешь чувствовать, что что-то угрожает, сторонись всего дурного. Береги себя. Не высовывайся там, где не надо.
– А сам? – дядя не отец, вёл себя с ним Иван как с другом.
– Так я умный что ли? –  после всех напутствий рассмеялся Семен.
Племянник и дядя хорошо понимали то, что в этой жизни они ничего не стоят,  и все в дальнейшем будет складываться не так, как хочется кому-то из них, а так, как поступит с ними более сильный и успешный.
Проводить друзей в армию приехала из Москвы Вика. На ней была белая, чуть ниже талии, куртка, плотно облегающие бедра голубые джинсы, заправленные в белые сапожки на высоких каблуках. По спине у Вики пролегла длинная, до самого пояса, коса.
– Ну ты Вика настоящая фотомодель! – восторгался бывшей одноклассницей Иван.
Друзья не ограничивались только одним своим домом. Грач, Вьюга и Боб явно куражились: они блудили в тот вечер от одного застолья к другому, повсюду их сопровождала Вика. Гудело все село. Слышались переливистые звуки гармошки и застольные песни.
– Ой! Куда же ты, Ванек, ой куда ты?
Не ходил бы ты, Ванек, во солдаты.
В Красной армии штыки чай найдутся.
Без тебя большевики обойдутся.
Мама Вики, Мария Васильевна, никогда ранее не ходившая посмотреть на молодежь ни на свадьбах, ни на проводах, в этот раз находилась среди многочисленных сельских зевак, и не одна, а с подругой Раей. Мария Васильевна пасла дочь, которая, судя по раскрасневшемуся лицу и пробившемуся  озорному блеску в больших темно-серых глазах, позволила себе изрядно выпить. Вика, не обращая внимания на укоризненные взгляды односельчан и колкие взгляды мамы, ластилась к Ивану. Она запустила в шапку его кудрявых волос свою ладонь с красивыми, как у арфистки, пальцами с малиновым маникюром:
– Скоро, а может быть даже завтра, ты станешь похожим на стриженого барашка. Мне так хочется оставить твою прядку волос на память.
Приятно было слышать такое Грачу, на его лице проявилась улыбка умиления. Он чувствовал силу своей внешней неотразимости. Ему было хорошо. В ту минуту он любил Вику, а вместе с ней и себя.
– Не верится, что мы не увидимся долго-долго.
– Не переживай, два года промчатся быстро. Я буду тебя ждать, – успокаивала Вика.
Хмелели сельчане. Когда от выпитого отключились Боб и Вьюга, Иван обрадовался: ему давно хотелось остаться с Викой наедине. Расходились зеваки, начали откланиваться гости. Вика и Иван решили прогуляться по селу. Шли неторопливо, в центр, к дому Вершининых – особняку с высоким тесовым забором. У калитки была лавочка, рядом с ней росла тонконогая рябина в рубиновых подвесках ягод. В десятом классе Иван и Вика часто сидели на этой лавочке, о чем-то трепались, много мечтали.
У калитки Иван бережно, с нежностью обнял свою подружку. Она не отстранилась, а наоборот – сама начала дрожащей птахой жаться к нему. Не сопротивлялась, когда начал целовать. Сладка и нежна была мякоть губ Вики. Руки Ивана не лежали на месте, с талии переместились к коврижкам упругих бедер. Их Иван ласкал и нежил. Вику забирало. Млея, без смущения она почесывалась животом о вздыбившийся сук Ивана, сук тайных трепетных желаний. Подкашивались ноги. Им осталось только помочь друг другу расстегнуть пояса брюк.
Но голос Марии Васильевны: «Вика, не пора ли домой?» – опустил молодую пару с заоблачных высот.
Иван стыдливо отпрянул от подруги. Темнота скрывала вспыхнувшее  в ту минуту гневом лицо Вики.
– Мама! Да как так можно?
– Все были молоды, все совершали глупости, но я не хочу, чтобы это произошло и с тобой, – спокойно отреагировала на истеричное замечание дочери Мария Васильевна.
Она в ту ночь, ночь  проводов, когда в  хмельном состоянии чувства становились сильнее разума, развела Вику и Ивана по сторонам.
Дома у Вершининых был скандал.
– Ну  спасибо, мамочка! На каком основании ты лишила меня счастья? – рвала и метала Вика.
– Это Ванька счастье? Да у них в роду одни пьянчужки и наркоманы! –  напустился на дочь и Петр Павлович.
  Утром, едва забрезжил рассвет,  протрезвевшую Вику – она уже не была той вчерашней взбалмошной и ершистой девчонкой – отправили на отцовской «Волге» в Москву.
– 3 –
На следующий день  на совхозной машине с наращенными бортами призывников в окружении родных и близких отправили в райвоенкомат. Встречный холодный ветер норовил пробрать до костей, но на холод никто не обращал внимания: играла гармошка, звучали песни, залихватские частушки, щедро поперченные матом.
– Служи, красавчик дорогой,
Служи, красавчик  милый.
У соседа хрен слегой,
Он мужик не хилый.
Провожающие старались отвлечь призывников от тоски и горестных раздумий.
Грач помнил вчерашний  разговор с Викой о прядке волос и прихватил с собой машинку: хотел немножко почудить, предложить подружке собственноручно проложить на голове широкую просеку – дорогу в армию. Но Вика почему–то так и не объявилась. На душе Ивана сделалось муторно и скверно. Он начал в себя вливать все подряд: самогон, водку, вино и пиво. Бурело лицо. Кровью наливались глаза. Как во сне, он прощался с родителями и дядей Семеном, который  так и продолжал его напутствовать:
– Поаккуратнее там. Помни, что тебя ждут дома. Дома ты нужнее, чем на небесах.
– Я все понял, – бурчал Иван.
Грач смутно помнил то, как  их везли в  скором поезде до станции О…, где размещался гарнизонный призывной пункт. Пацаны потом смеялись, рассказывая о том, что он блудил из одного вагона в другой и у каждого встречного спрашивал: «Здесь где–то Вика, вы ее не видели?».
Военком Брюханов не обманул: друзей не разлучили. На призывном пункте их уже ждал покупатель – майор Петрин с  быстрым хитроватым взглядом карих глаз и щегольскими гусарскими усиками. Листая личные дела Грача, Боба и Вьюги, негромко проговаривал:
–  Полное среднее образование, увлекаются спортом. Хороший в этот раз подбирается у меня взвод.
Через три дня друзья в составе еще  таких же двух десятков призывников, как они сами, стояли на довольствии в школе младших командиров Южно-Уральского военного округа. Взводным у них был майор Петрин. В учебке ребята осваивали военную специальность – разведчик–дальномерщик. Было тяжело:  выматывала строевая подготовка, едва ли не ежедневные кроссы, занятия по специальности в учебных классах.  Кормили плохо. Часто ложились спать на  тощий желудок. Каждый из ребят потерял в весе  десять-пятнадцать килограммов.
– Терпите. На острове Русском куда хуже, – успокаивали старшие офицеры.
За  неполные шесть месяцев они научились ориентироваться на пересеченной лесной и гористой местности, пользоваться приборами ночного видения,  дальномерами. Был выпуск. И вновь парням повезло: их направили в одну и ту же воинскую часть. Через месяц они оказались в Чечне, вопреки распоряжению Минобороны России – «солдат срочной службы, не отслуживших  год, не отправлять в горячие точки». Можно было взбунтоваться: «А на хрена, извините, до срока нам эта бойня?». Но Грач, Боб и Вьюга – гордые, не привыкли унижаться ни при какой погоде, ни при каких обстоятельствах.  
В обязанности разведчиков-дальномерщиков входил сбор сведений о численности живой силы противника, боевой техники. Они с помощью дальномеров определяли расстояние до места расположения боевиков. Обработанные данные передавали на командный пункт. Выходило так, что порой разведчики  с бандитами играли в кошки-мышки. После особо удавшейся операции неразлучную троицу наградили медалями «За мужество!». Ребята радовались:
– Вернемся домой – все односельчане, глядя на нас, ахнут: «Светлополяновская братва и в Чечне отличилась!».
Время шло. Казалось, что удача так и будет сопутствовать друзьям. Без особых осложнений разменяли второй год службы.
Стояла глубокая осень. На разводе подразделение разведчиков получило очередное боевое задание. Друзья вновь были вместе. С измерительными приборами  их высадили  из БТР  на странном заброшенном лугу: к земле клонились обесцвеченные многолетние травы, кругом валялись  цистерны разного размера, рядом с ними обгоревший нефтевоз, скособоченный подбитый танк. Весь луг был заляпан масляными и нефтяными пятнами. Вдали за лугом виднелся взорванный мини-завод по переработке нефти, за ним золотился лесной массив, упирающийся  в туманную  оболочку синеющих гор. По оперативным сводкам в этом лесу находился учебный лагерь боевиков.
Прошел час, второй, третий… И вдруг в поле зрения Грача попали подозрительные люди, передвигающиеся в направлении леса цепью, похожею на длинную изгибающуюся змею, норовящую как можно скорее вползти в осенний лес. Иван поднес к глазам бинокль:
– А навьючены-то!
Припали к биноклям Боб и Вьюга. Сомнений не было: в лес вошли боевики, не менее сорока человек.
К вечеру ребята на одном из участков леса узрели вкатывающийся в небо сизый дымок от горевшего костра.
– Боевики готовят ужин, – усмехнулся Боб.
Расстояние и координаты с помощью дальномера вычислили быстро, обработанные данные передали на командный пункт.
Назад к  бронемашине возвращались вечером. Недвижимыми казались на низком небе густые облака. Подсвеченные закатным солнцем, они местами имели пурпурно грязный оттенок. Хотелось выкурить по папироске  «Беломорканал», заряженной травкой, чтобы снять напряжение трудного дня. Но не закурили,  не терпелось как можно быстрее покинуть суровый, на вид  безлюдный, луг: все это время казалось, что за ними кто-то следит, что наблюдают из-за разбитой техники, из-за черных обгоревших цистерн. Уже видна дорога, БТР  и группа прикрытия. Ребята заторопились, перестали осторожничать. И удача отвернулась от них – наскочили на растяжку  Ф–1. Взрыв.  Словно смерч ввинтился в воздух, неся в себе былинки сухой травы, комья земли и густой пыли. Бобу осколок угодил в висок. Он умер сразу. В его глазах отсутствовали боль и страдание.  Вьюга, получивший ранение в грудь и живот, еще некоторое время жил.  Фонтанами хлестала алая кровь, растекаясь  по злосчастному лугу, примешиваясь  к широким темным пятнам нефти.  Пятна багровели, облака в небе от  крови  ребят казались Грачу багровыми. Их с Вьюгой  везли в  медсанбат.  Он истошно кричал и звал маму.  Потом скончался в бронемашине.    
Грач угодил в госпиталь. Началась гангрена правой ноги. Он, потерявший много крови, долго находился на грани жизни и смерти. Ему ампутировали стопу. Он был настолько подавлен случившимся, что его даже не тронула новость –  обнаруженные им с друзьями боевики уничтожены с помощью установки «Град». Не радовало и известие о представлении к очередной боевой награде и посмертных наградах Боба и Вьюги.
– 4 –
За окнами вагона скорого поезда виднелись то полевая заснеженная даль, где по склонам оврагов ютятся небольшие деревеньки и села, то придорожные посадки сосен и елей, словно накинувшие для красоты на себя белые пуховые платки из снега. Монотонный перестук вагонных колес сменился  на более учащённый – поезд катит по стрелкам железнодорожных путей. Участилось и сердцебиение Грача. До станции «Жуково» остались считанные минуты. Он уже одет. На нем камуфляжная куртка с погонами старшего сержанта.  У  Ивана в левой руке спортивная сумка,   правой  он опирается на тяжелую трость:  на ноге  протез, имитирующий обыкновенный ботинок. К протезу Иван не привык: он растирает кожицу укороченной ноги. Говорят, что потребуется немало времени на то, чтобы она уплотнилась и дозрела до мозольного состояния.
На перроне Иван оказался в объятиях отца, еще больше похудевшего и осунувшегося, как ему показалось. Встречал его  и  улыбающийся дядя Семен. Грач старался держаться достойно и не терять  армейской осанки и стати. Семен, заметив это, намеренно заштриховал все недавние переживания:  как брата, так и свои.
– Едем дорогой, а отец: «Вдруг носилки понадобятся, где искать?», а ты, слава Богу, своим ходом.  Трость в сторону и на стометровку –  кто быстрее?
– Через полгодика так и будет, – проговорил Грач. И по его лицу впервые за эти минуты встречи проскользнула скупая улыбка.
На привокзальной площади  стоял УАЗик Семена.
–   Еще на ходу? – поинтересовался Иван.
– А то! –  важно ответил дядюшка.
В свое время эта машина побывала в аварии и собой являла груду  металла. Ее хозяин чудом остался в живых. Семен  по сходной цене  выкупил   у него ради спортивного интереса этот УАЗик. Тогда иметь в личном пользовании такой транспорт было престижно. И не был бы Семен Семеном, если бы не восстановил эту машину. Она его кормилица: на ней он в лес за дровами и на луга  во время сенокоса ездил.
– Мог бы  на  УАЗике и пахать, – шутил Семен, – только корове не идет седло, а машине – плуг.
На двадцатом километре бойкой автотрассы машина Семена возле остановки, куда выходили к автобусу жители Светлой поляны, повернула налево. Впереди пушистым островком виднелось кладбище с растущими на нем  сиренью и рябинами, зимой от ярких ягод похожими на модниц, перепачканными яркой губной помадой. Чуть выше стояло село. Когда машина поравнялась с кладбищем, Иван взглянул на дядю:
– Заедем?
– Конечно, – с пониманием качнул головой Семен.
– 5 –
Кладбище  всегда открыто  и для мертвых, и для живых. В любую погоду, в любое время года туда идут люди. Кому-то девять дней, кому-то сороковины.
К самым воротам кладбища подкатил УАЗик. Не пришлось утопать Грачевым по колено в снегу:  много было протоптано  тропинок, а к свежим захоронениям расчищены дорожки. Первой по пути следования  была могила Василия Бобкова, его похоронили рядом с дедушкой и бабушкой. Солидно смотрелось его мраморное надгробие на фоне потускневших от времени дубовых крестов. На темной отполированной глади пропечатывалась лицо совсем юного Боба – улыбчивый мальчишка, смотрящий на жизнь влюбленными глазами. А под портретом две даты – рождения и смерти.  Венки, а их много, не занесены снегом. Чувствовалось, что родители Боба  часто приходят сюда.
– Весь район хоронил друзей, с почестями. И салют давали… –  вздохнув, обронил отец Ивана.
– Схоронили как героев,–  вторил брату Семен.
О многом вспомнил в те минуты Грач: о бесшабашных похождениях, армии, о боевом последнем задании, о том, как им хотелось курить, возвращаясь оттуда .
Иван из кармана куртки достал пачку сигарет. Среди них находились две папиросы «Беломорканал». Одну из них он положил на плечико надгробья, а рядом зажигалку. Он заранее готовился к этой встрече.
– Прости, что не так.
Могила Евгения Вьюгина находилась чуть выше. Такую же папиросу  «Беломорканал» и зажигалку он оставил и на памятнике Вьюги.
Семен, немало повидавший во время службы в Афгане, когда уже отъехали от кладбища, спросил:
– Травкой баловались?
–  Иногда как-то успокаивало, –  не покривил душой Иван.
– Война для тебя закончилась. Этой дурью дома-то не увлекайся.
– Не буду, – твердо пообещал Грач.
Как никогда раньше дядя и племянник понимали друг друга.
Дома Ивана встретила мама, сестра Настя – большой специалист по приготовлению салатов и  сервировке праздничного стола, жена дяди Люба со своими чернявыми дочками, красавицами как на подбор. Иван обнял мать и вдруг рассмотрел, что за сетью морщин еще совсем не старое женское лицо с ясными незамутненными глазами. «Было в кого когда-то втюриться отцу!» – поймал себя на мысли Иван.
Владимир Михайлович был удивлен видом своей жены: с утра она маячила перед ним в старой застиранной юбке и в кофте неопределенного цвета, а сейчас… На ней откуда-то взялось  голубое платье в белый горошек.
– А ты, Света, куда это так разоделась-то?
– У племяшек  своих спроси. Это они меня так принарядили. Даже губы накрасили, чтобы встретила Ванюшу при полном параде.
– Хороша! – рассмеялся по-молодому отец. Дома, действительно, большой праздник. В отличие от Бобковых и Вьюгиных, Грачевым повезло: их сын дома.
Где-то примерно через час после встречи  с родными к Грачевым пришли родители Боба и Вьюги. Они тоже ждали возвращения Ивана. Им не терпелось из первых уст узнать о последних часах и даже минутах жизни  своих сыновей.
У Вьюгиных – четверо детей.  Трофим Кузьмич – тракторист, мама Анфиса Захаровна – доярка, не знающая ни праздников, ни выходных. Евгений у них был единственный сын. И такой случай!
Бобковы  –  Иван Трофимович, малоразговорчивый и угрюмый человек, и его жена, Мария Давыдовна – оба работали на ферме: он – скотник, она – зоотехник. Из шестерых детей Василий был младшим, а потому и самым любимым.
Общая беда заметно сблизила эти семьи. В этот  день они вместе горевали о погибших Евгении и Василии, вместе радовались вернувшемуся Ивану.
– 6 –
В полную силу заявляла о себе весна. Солодел снег. На дорогах днем появлялись лужицы. Отмякали, тучнели ветви на вишнях и яблонях. На вербах набухали почки. Полмесяца  как Иван дома. Он начал ощущать, что и ему надо начинать чем-то заниматься, что-то делать. Жизнь на гражданке была уже не той.
Не полностью в совхозе засеивались поля, шел на ферме, как поговаривали, «сброс скота». Рабочие с большим стажем и опытом месяцами  сидели без работы. Зарплату выдавали с большими задержками, а подчас – водкой. Скучны и понуры были лица сельчан. Обесценилась жизнь. На днях родственник Ивана по материнской линии Алексей Топилин повесился. Он работал вместе с женой Ларисой на откормочной группе скота, домой приволок целый ящик спиртного. С досады выпили одну бутылку, потом другую.  Дочка, вернувшаяся домой из школы, укоризненно покачала головой:
– Сами водочку попиваете, а шоколадочку-то мне забыли купить!
– А на что? – взорвался от собственного бессилия что-то изменить и поправить Алексей. И нашел выход.
И даже благополучный дядя Семен начал утрачивать оптимизм. Прошлым летом его с невыносимыми  болями в спине доставили в больницу. Отлежал там две недели. Выписывая его, врач рекомендовал воздерживаться от тяжелого физического труда. И теперь у него на подворье  не три коровы, а одна. Никто не видит его на базаре, торгующим мясом. Дядя – классный специалист, а живет в постоянном напряжении, что и он из-за своего покачнувшегося здоровья может оказаться не у дел. Видя, как рушатся сельские устои, негодовал:
– Какими надо быть придурками, чтобы по миру село пустить!
Утром он на УАЗике заехал к Ивану и уже с порога его понесло:
– Хватит,  племянничек, бока отлеживать. Пора действовать, а не жить по Булгаковским красивым присказкам: «Ничего ни у кого не проси, сами придут и  все принесут».
– Началось. Ты хочешь мне что-то предложить? – Иван не обижался, не злился на дядю. Ему с ним хорошо. Они нашли с ним общий язык.
– Я по делам еду в Жуков. И ты давай живенько собирайся со мной. Становись в военкомате на учет. Собирай нужные бумаги, оформляй инвалидность. Бей на вторую группу и не ниже. А там что Бог даст. Ныне у кого пенсия, тот и на коне. Дедам под восемьдесят, а на них еще молодые девки клюют. Ха-ха-ха!
В военкомате Грач встретился с Брюхановым. Он его узнал. Выразил сочувствие по поводу ранения,  соболезнование  в связи со смертью друзей.
Отвез дядя племянника и в райсобес, взять направление в межрайонное бюро медико-социальной экспертизы. На месте не оказалось начальника. Появился он только в конце рабочего дня. Такое начало Ивану не нравилось. Целый день убил на то, чтобы в направлении поставить подпись и штамп.
На следующий день  в кабинете бюро медико-социальной экспертизы заставили проходить комиссию. И опять невезение – всюду очередь, в какой бы кабинет не толкнулся. А согласно медицинской карте ему надо отметиться более чем у десятка врачей. Вдобавок ко всему надо еще сдать все анализы. И только после этого откроется путь в кабинет медико-социальной экспертизы. А там, в фойе второго этажа поликлиники, настоящее столпотворение: инвалиды и соискатели на инвалидность съезжаются сюда из трех близлежащих районов. «Фабрика инвалидов» – так называют остряки это место. Туда Иван смог пробиться только через неделю. И каких людей он там только не увидел: безногих, безруких, в инвалидных колясках, худых, горбатых, слепых и глухонемых. Кто пришел самостоятельно, кто с сопровождающими. В кабинет заходили по вызову. Одни назад возвращались с сияющими лицами: им оставили/продлили прежнюю группу. Случалось, что выходили люди и с озлобленным выражением, бранились:
– Признали здоровым! Иди, работай! А где оно у меня, это здоровье?
Достаточно  много наслушался Иван за эти дни всяких нелепостей. Из разговоров узнал негласные расценки на третью, вторую и даже первую группу. Конечно его, молодого парня, не имеющего жизненного опыта, брали сомнения, действительно ли все именно так и обстоит, как об этом рассказывают.
На лестничной клетке послышался грохот. Иван, еще не остывший от армии, и реагирующий, как разведчик на подозрительные звуки, тут же переместился в сторону входной двери. Там он увидел разбросанные по сторонам костыли, а на площадке между первым и вторым этажами лежащую стонущую пожилую женщину с растрепанными седыми волосами и испуганным взглядом.
Иван, прыгая через ступеньки на левой ноге, приблизился  и наклонился над ней:
– Что с вами?
– В костылях, будь они не ладны, запуталась. В деревне-то привыкла, с земли и в дом. А здесь… И в прошлом году та же картина. Закарали меня эти поездки!
Иван помог женщине подняться. Он завел ее на второй этаж. Люди, наблюдая эту картину, горестно шутили:
– Битый битого везет.
Из кабинета медицинской экспертизы вышла женщина.
– Кто Грачев? Заходите!
– Я Грачев, – проговорил Иван. У него дернулась правая ноздря и щека. Это нервный тик.  Он появлялся  у него всегда, когда волновался.
В кабинете находилось с десяток столов, на каждом стоял компьютер со светящимся голубым экраном. За столами сидели молодые дородные женщины в белых халатах. Все без исключения приятны собой. В конце кабинета сидела дама с тонкими чертами лица – председатель Анфиса Марковна Златова. Взглянув на вошедшего Ивана, спросила:
– Вы Грачев?
– Да.
– Пройдите ко мне.
– Хорошо, – произнес Иван, после чего вновь у него дернулась ноздря и щека. Он  наслышался, что надо играть, изображать на лице гримасу боли и отчаяния, стараться как можно четче подчеркивать свою хромоту. Но никудышный оказался из Грача артист – он приблизился к председателю вполне нормальной походкой.
– Садись, – указала рукой на стул поодаль от себя председатель.
Грач покорно подчинился.
– Заверни штанину. Отстегни протез.
– Думаю и так все ясно и понятно. Это-то еще зачем? – запротестовал Иван. Участилось дергание ноздри, щеки и даже стали подергиваться губы.
–  Вопросы дома будешь задавать, –  была непреклонна Анфиса Марковна. Слова ее тяжелы, как плеть укротительницы тигров. Она дала понять, кто хозяйка положения в этом кабинете.
Пришлось Ивану высвободить из протеза культю.
– Ну и что для вас на ней написано?
– Третья группа инвалидности.
– Только и всего? А почему не вторая? Я ведь не просто, я из горячей точки! – начал возмущаться Грач.
– Я вас туда не посылала. Если бы у вас не было ноги по колено или чуть выше, тогда бы вы могли претендовать на вторую, – жестко парировала на возмущение Грача Анфиса Марковна.
– А если бы мне оттяпали ногу по самые пельмени, тогда что? – таким образом Грач высказывал свое несогласие с оценщицей на предмет своих трудовых возможностей. Он видел, как вскинулись ко лбу тонкие брови Златовой, как  брезгливо искривились  тонкие  черты лица красивой женщины. Она подчеркнуто вежливо проговорила:
– Не смешно, молодой человек. Выйдите за дверь и ждите заключения. Вам его вынесут.
Вскоре Грач держал в руках справку розоватого цвета с решением государственной службы медико-социальной экспертизы, где говорилось, что он инвалид третьей группы и что увечье получил при исполнении гражданского долга в  горячей точке.
Обида и досада застилали глаза Грача до такой степени, что он даже не изучил до конца эту справку и просмотрел, что она ему выдана длиною всего лишь в один год.
На улице Ивана встретил дядя.
– Ну что?
– Третья группа.
– Не густо. Ну и это хоть что-то. С бешеной собаки хоть шерсти клок, – философски рассудил Семен.
– 7 –
Таял снег. Уголешками чернели проталины на обнажающихся полях.  Иван получил свою первую пенсию,  но радости  не испытал.
– Да это мне и на один кроссовок здоровой ноги не хватит.
Ему, как и любому молодому человеку, хотелось много денег. Он прикинул свои возможности. Их у него не сильно-то много: есть права на вождение машины, есть  удостоверение тракториста. «А может это то, что надо, это мое?» – Грач имел навыки работать в поле: пахать, сеять, культивировать. Когда отец работал механизатором, он постоянно крутился возле него. С двенадцати лет  Иван подменял  в поле отца.
Зашел в контору совхоза. Встретился с директором Петром Павловичем. В прищуренных глазах настороженность, но руку пожал тепло.
– Что привело ко мне героя?
– Узнать, нет ли свободного трактора? Работать хочу.
– Ныне, признаться, все работать хотят. Только беда: к банкротству идем. Зарплату нечем платить. А ты, как я наслышан, инвалид, пенсию получаешь.
– Какая пенсия! Так…  Жалкие крохи!
– Ныне многие и того не имеют. А свободной техники у меня нет, – сказал Петр Павлович, будто отрезав. Он особо в совхозе с людьми не церемонился.
Ни с чем из конторы ушел Иван. Мог бы попытать счастья в городе, там много работало светлополянских мужиков и парней, но протез еще не стал неотъемлемой частью его тела. До автотрассы не менее двух километров. Ходить на длинные расстояния Иван только начинал учиться. И стал он облегчать жизнь родителей: пилил и колол дрова, убирал из под коровы навоз, кормил овец и поросенка.
Накануне первого мая, где-то близко к вечеру, когда солнце клонилось к горизонту и от домов и деревьев отделялись удлиняющиеся тени, Иван, находящийся на улице, услышал из приоткрытого зального окна телефонные стоны. Он успел зайти в дом и поднять трубку. Услышал голос Вики:
– Привет, это я. Узнал?
– Конечно. Ты откуда?
– Из дома. Навещаю родителей.
– Увидимся?
– Да, приходи на танцы.
Звонок с островка до начала армейской жизни, где было все так светло и незапятнанно чисто. Они никогда не говорили пространно по телефону. Зачем это делать? Если можно встретиться и обо всем поговорить.
В странном состоянии находился Грач после короткого  разговора: с одной стороны он рад звонку Вики и предстоящему свиданию с ней, с другой брало сомнение: а нужно ли?
Вспомнился госпиталь. Был конец ноября. Светило солнце, на улице стоял легкий морозец. Иван в двухместной палате: привязан к системе капельницы, из-под одеяла выведена трубка катетера, уходящая к стоящей под кроватью полиэтиленовой бутылке. Ныло тело, при этом он совсем не  ощущал правую ногу. И вдруг в душной, но светлой палате появилась Вика:  высокая,  с густым румянцем на щеках, в белом, небрежно наброшенном на плечи,  халате. Она внесла свежий воздух улицы, тонкий запах дорогих духов. Вика села на предложенный медсестрою стул. Глаза ее тоскливы. В них стояла  щемящая боль. Наклонившись к Ивану, она гладила рукой его волосы, лоб, брови.
– Как чувствуешь себя?
– Тяжело болеть, – ответил Иван и улыбнулся суховатыми губами. В его душе в те минуты происходила сумятица: Вика яркая, цветущая, неотразимо красивая, а кто он? Калека. Пытался понять, что привело ее к нему, дорожка не близка. Пришел к выводу, что причина – школьная игра в трех мушкетеров. Случилась беда: двух мушкетеров не стало, а Дартаньян в юбке  под воздействием похорон примчалась навестить, пожалеть уцелевшего, третьего. Благородно. Но Иван не засиял от счастья.  Перед уходом Вики раскапризничался. И вместо слов благодарности ошарашил ее:
– Вика, ты от меня свободна.
– Что ты говоришь?
– Что слышала. Теперь  тебе нужен не я, а кто-то другой.
– Ты так считаешь?
– Да. Прощай… – отвернулся Иван.
Тогда сыграло болезненное самолюбие. Не давало оно ему покоя и по сей день: «Он – инвалид из бедной, плохо обеспеченной семьи, не то, что она. Отец – директор, мама – бухгалтер. Вика – студентка, у нее другой круг общения. Впереди ее ждет перспективная работа. Надо рубить дерево по плечу». Но от свидания с Викой не отказался, начал тщательно к нему готовиться.
До армии Иван ходил в  свободных штанах из плотной ткани, в свитере, сидящем на нем балахоном  и в кроссовках под фирму «Адидас». В этой одежде ему было вполне комфортно: можно было, если требовалось, кулаками помахать, и исполнить на танцах элементы брейка. Сегодня Иван от такой одежды отказался. Вспомнил о костюме цвета топленого молока, он его одевал один единственный раз после окончания школы на выпускной вечер. Тогда Вика воскликнула:
– Ну ты, Грач, бесподобен! Как денди!
Отутюженный костюм на Иване сидел безупречно. И только протез с овальным носом ботинка смотрелся грубовато. Иван даже поморщился. Мать, вернувшаяся с работы, наблюдая за сборами сына, пошучивала:
– Спать-то, сынок, домой приходи.
– А что так?
– По пути на танцы кто-нибудь возьмет и похитит.
– Ах, мамка, ты, наверное, в молодости забиякой была?
–  А то, – улыбнулась Светлана Романовна. Она  любовалась им, продолжала радоваться и находиться в состоянии самой счастливой матери: ее сын жив.
Мог бы Иван попросить дядю подбросить его до центра села на машине, но не захотел мять пиджак и ломать на брюках стрелки.
Танцы устраивали в фойе Дома культуры. Организовывала их глава сельской администрации, по совместительству директор ДК, Екатерина Викторовна Темина, крупная женщина с голубоватыми, чуть раскосыми, глазами. Резковатая, веселая, она имела голос  комбата, если ей требовалось сделать какое-то объявление, то она выходила в центр фойе и громко обращалась к присутствующим:
– Мальчики и девочки! Внимание на середину!
Молодежи в фойе было уже много: учащиеся старших классов, студенты, приехавшие подкормиться на вольных родительских хлебах.  Вошедший Иван оказался в плотном окружении парней. С одними он обменялся рукопожатиями, с годками обнялся. Со стороны девчонок не ощутил горячих взглядов, они смотрели на него с долею разочарования и какого-то немого сострадания. Слышал, как перешептывались:
– Грач сам на себя не похож.
Екатерина Викторовна громко объявила:
– Внимание на середину. Сегодня вновь вместе с нами защитник Отечества, наш односельчанин – Иван Грачев.
Почему-то последовали аплодисменты. Ивану стало неловко. Он увидел у стены, почти рядом с эстрадой, подчеркнуто строгую Вику. На ней  плотно облегающий  фигуру трикотажный костюм сиреневого цвета. Тугая, в клубок свернутая коса аккуратно лежала на ее голове. Взгляды Ивана и Вики встретились. Грач, стараясь не прихрамывать, опираясь на трость, направился к ней.  Многие еще помнили проводы Ивана в армию, их нежные объятия на виду у всех жителей села, и сейчас ждали от них больших эмоциональных порывов. Но, к общему разочарованию, этого не произошло. Вика лишь на считанные секунды припала к груди Ивана и тут же откачнулась, отодвинулась к стене и первой заговорила:
– Наконец-то свиделись! Женю и Васю хоронили – думала, что не переживу.
– Тяжело. Я и по сей день не нахожу себе места. Едва ли не ежедневно навещаю их на кладбище, –  вздохнул Иван. Они, дети перестроечной поры, в ту минуту были старше самих себя, по крайней мере лет на двадцать.
Екатерина Викторовна поднялась на эстраду, включила музыкальный центр. Фойе заполнила ритмичная музыка, требующая от танцующих энергичных мускулистых движений.
– И в каком состоянии твоя нынешняя  выправка танцора? – негромко поинтересовалась  Вика.
– В нулевом. Но я обязательно научусь бегать стометровку. Это я уже обещал дядюшке. А тебе обещаю  вновь научиться танцевать брейк, – бодрился Иван, а в глазах его стояла невыносимая грусть. Он не на шутку был встревожен своей увечностью, чувствовал, что утратил свое прошлое умение очаровывать девчонок не только своей внешностью, но и бесшабашной удалью: мне море по колено. Сейчас он понимал, что мало кому интересен, в том числе и Вике. Иван не тот, кем она когда-то была увлечена. Он стал другим.
И после танцев между Викой и Иваном так и продолжал гулять сквознячок отчуждения. Расстались спокойно, как хорошие друзья. Уходя, Вика пообещала:
– На днях позвоню.
Небо дышало мерцающими звездами. Светила луна, рассеивая по округе тускловатую позолоту. Где-то подвывали собаки. Пропел один петух, потом второй, третий. В тишине спящего села начиналась петушиная перекличка.  
– 8 –
После отъезда Вики Грач сделался еще более сумрачным и малоразговорчивым. Подолгу не мог уснуть. Лежа на кровати в своей небольшой комнатке с окнами, выходящими в сад, он поминутно оживлял в своей памяти каждую встречу с Викой. Вдали от реабилитационных центров он оказался один, плывущий в ветхой лодчонке с названием протез в безбрежном океане жизни, а вместо весла у него – тяжелая трость.
Бывали минуты, когда голову простреливали воспоминания о последних днях пребывания в госпитале. Часто назначенные ему  процедуры  выполняла темноглазая, с армянскими корнями, медсестра Анжела: она искусно ставила капельницы и виртуозно, почти безболезненно, делала уколы. Не скрывала, что замужем и ее дочке уже три года. Зная, что он не терпит смотреть телевизор, так как часто на  экране стреляют и рекой течет бутафорская кровь, приносила ему для чтения книги с описанием жизни сильных личностей, таких, как Алексей Маресьев. Однажды Анжела спросила:
–  Та, что к тебе приезжала, когда ты к нам только поступил, жена?
– Нет, невеста.
– Красивая.
–  Да, – согласился Иван.
– Но ты все равно красивее ее, – с каким-то потаенным смыслом сделала заключение Анжела.
Грачу доставляло удовольствие общаться с медсестрой. Ждал ее смены.  Однажды, улучив момент во время дежурства в ночную смену, она юркнула к Ивану в постель.  Тепленькая, нежная и вся дрожащая.
– Не отталкивай, я так тебя хочу!
Близость женского тела не оставила равнодушным Грача. С готовностью и страстностью подмял под себя медсестру. Когда отхлынула, откатила волна желания, Анжела спросила:
– Я лучше той, что приезжала?
– Нет, – не стал лукавить Иван, знающий лишь только вкус губ Вики.
Вика и никто более. Он любил ее, только признаться в этом даже самому себе не хотел. Ждал от нее звонка – его не было. Ждал письма – не пришло. Соблазн знать о том, что с ней, привел его в контору. Грач вызвал в коридор Марию Васильевну.
– С Викой ничего не случилось?
– С чего бы это?– метнула она на Ивана насмешливый взгляд.
– Мы условились вроде созвониться, и тишина, – путано объяснил Иван.
– Вика на троицу вышла замуж, – с чувством превосходства и душевного удовлетворения Мария Васильевна донесла неприятную новость для Ивана.
– За кого?– крик-карканье вырвался из пересохшей гортани Грача.
– За предпринимателя. Живут пока у его родителей, в доме на Рублевке, – четко выговаривала каждое слово Викина  мама, словно желая уколоть, унизить Ивана, неприятного ей не внешностью, а социальным положением – нищетой и необразованностью.
– Рад за нее. Пожелайте от меня счастья, –  произнес Иван упавшим голосом. Дернулась у него правая ноздря, щека и красивая серпообразная черная бровь. Так теперь было всегда, когда Грач волновался или был чем-то раздосадован.
Грачу захотелось напиться и он отправился в сельский универмаг –  магазин с большими окнами, с несколькими отделами: продовольственным, хозяйственным, одежды и обуви.  Там его словно поджидали Александр Блудин, а проще Сашок, и Зинаида Плахина, по прозвищу Зинуля на пять секунд.
Александр Блудин в свое время служил в Морфлоте подводником. Он,  в знак принадлежности к морю, ходил в тельняшке, правда  грязной  и много раз штопаной. После армии работал шофером, спился, остался бобылем. Теперь нигде не работал, отирался у магазина. Иногда за сто граммов подносил со склада мешки с сахаром, крупами и солью.
Зинаида Плахина, когда училась в седьмом классе, была изнасилована в скверике возле школы Валентином Злобиным. Он тогда только что женился, но в отношениях с женой что-то не ладилось. Как говорил Валентин на суде, привлекла и соблазнила его Зинаида  своими длинными ногами в упаковке колготок телесного цвета. Насиловал он ее  аккуратно, бережно, с любовью. Осудили его на пять лет. В зоне его опустили. Не выдержал позора и порезал на руках вены. А Зина благополучно родила, но настоящей матерью так и не стала. Она гуляла напропалую. Выходила на автобусную остановку, ловила попутную машину и подолгу колесила по городам и весям то с одним дальнобойщиком, то с другим. Сын рос у дедушки с бабушкой. Они еще были крепки и здоровы. Чтобы не травмировать внука, сорвались с насиженного места в Подмосковье, оставив непутевой дочери небольшой дом. Пыталась Зинаида работать на ферме дояркой. Но держать ее не стали: часто уходила в запои, исчезала. За нее кормить и доить коров никто не соглашался, они оставались без присмотра. А сейчас Зинаида прибилась к магазину: подметала вокруг территорию, мыла полы и справляла похоть загулявших мужиков.
Иван, получивший накануне свою небольшую пенсию, выпил с Сашком и Зинулей одну бутылку, потом вторую, сорвался с тормозов и загулял не на шутку. Утром Зинуля на пять минут хвасталась:
– Вчера я с самим Грачем трахалась!
– Ну да? – многие относились к этим заявлениям недоверчиво.
–  Крест даю! Сашок – свидетель, – уверяла Зинуля.
На третий день этой грандиозной пьянки Ивана заклинило. Напрочь забыв о Зинуле, он начал искать по селу Вику.
Утром Грач так и не вспомнил, что с ним происходило вчера: болели бока, нога, голова. За  окнами брезжил рассвет. Восток начинал наливаться алой зарей. В комнату зашли отец и мать, оба печальные.
– Как же это ты так, сынок?
– Не знаю. Что-то нашло, – буркнул Иван и укрылся с головой одеялом, словно отгораживаясь от всего мира.
Семен навестил племянника по пути на работу. Перебросившись несколькими словами с братом и золовкой, он прошел в комнату Ивана.  Высоко поднявшееся солнце высвечивало весь беспорядок: окурки, сигаретный пепел, рассыпанные спички,  сиротливо валявшийся посередине разбитый протез. Семен поморщился:
– Жив что ли?
– Вроде, Бог миловал, – выглянул из-под одеяла Иван.
– Проспался?
– Не пойму.
– А жаль. Отличился ты вчера.
– Чем?
– Канистру бензина где-то добыл, в совхозе его днем с огнем не отыщешь, и к дому Вершининых. Вынь да положи перед тобой Вику.
– Пугал?
– Если б только пугал. Бензином забор начал обливать. Группу захвата пришлось организовывать.
– Сопротивлялся?
– Еще как! Яростно. Посмотрись в зеркало.
Рука Ивана невольно скользнула по лицу, подушечками пальцев он ощутил ссадины и неровности спекшейся крови.
– Отличился?
– Не то слово. Как с поля боя на УАЗике оттуда тебя вывез... Едва угомонил.
– И что теперь?
– Что случилось, то случилось. Вчерашний день вспять не повернешь, не лошадь. А жить надо. Отлеживайся и выводы какие-то делай, – без нравоучений  посоветовал Семен и ушел.
Легче на душе Ивана не стало. Он понял, что Вику потерял окончательно и бесповоротно.
– 9 –
В удручающем состоянии находился Грач после грандиозной попойки в компании Сашка и Зинули. Не хотелось нигде появляться, казалось, что все односельчане смотрят на него с осуждением. Да и с протезом беда: разбит, крепления порваны. Культею трясти стыдно. Согласно инструкциям районного социального обеспечения замене протез подлежит лишь только через два года.
И пришлось Ивану превратить свою комнату в мастерскую: установил тиски, точильный станок - его легче переоборудовать в циркулярный. У отца немало было всевозможных слесарных и даже столярных инструментов. И закипела работа. Грач решил сделать своими руками новый протез, при этом улучшить конструкцию – подогнать под свою ногу. Десятки раз он всовывал ногу в протез, как черенок в лопату, и вынимал обратно. Нижнюю часть он сделал на шарнирах, усилил супинатор, из-за чего протез при движении мягко пружинил.
Дядя, продолжающий ежедневно наведывать племянника, восхищенно дивился его работе:
–  Ну у тебя, Ваня, и руки!
– Признаться,  я тоже не ожидал от себя такой прыти, – улыбался Грач. Он начал выходить из тягостного состояния.
Ежедневно Ивана можно было видеть за селом, совершающим переходы до автобусной остановки и обратно. Вскоре он отказался от своей тяжелой трости, начал заменять ходьбу бегом. Приобретая обувь, он тут же  переделывал правую кроссовку или туфель под протез так, что это невозможно было заметить. И только очень внимательные знакомые люди могли увидеть в ходьбе Ивана едва уловимое прихрамывание.
Как-то в середине лета, возвращаясь вечером с очередной пробежки до автобусной остановки, Иван взглянул на родительский дом. Невзрачными и тусклыми были бревна, грубыми выглядели обычные дощатые наличники на окнах. Дом стоял серым и невыразительным. Ивана осенила мысль – украсить дом. На следующий день Грач попросил дядю отвезти его в город на оптовую базу стройматериалов и в хозяйственный магазин, где приобрел все, что ему было нужно для отделки дома.
К Ивану пришло вдохновение, которое было сродни поэтическому. Его руки воплощали  мысли: он строгал, выпиливал, сверлил, пускал в ход резцы по дереву. Грач любовался выскальзывающими из летка рубанка кудряшками тонкой стружки, наслаждался запахами смолы и хвои. Во время изготовления наличников он забыл о службе в армии, даже боль потери друзей несколько притупилась. Наличники у него получились красивыми, похожими на кружевные узоры тонкой вязи. Когда же поставил их на окна вместо прежних – расстроился: они плохо вписывались в фон потускневших бревенчатых стен. Грач решил, что дом  надо обшивать тесом.
К концу лета дом Грачевых стал похож на искусно сработанную шкатулку.
Как-то к Грачевым заглянул бригадир совхозной строительной бригады Павел Иванович Добыткин, плотный, сутуловатый мужчина с крупными пальцами на длинных руках. В селе его считали понимающим, толковым мужиком. Если кто затевался со строительством дома, то сделать разметку под фундамент всегда приглашали Павла Ивановича. Окинув взглядом дом, бригадир спросил:
– Слышь, Иван, где ты такие навыки получил?
– Нравится?
– Еще бы! Молодец!
– Возьми в бригаду?
– Года два-три назад взял бы без проблем. Сейчас капитального строительства не ведем. Скоро и ремонтировать похоже будет нечего!
– Не берешь?
– Некуда, Ванюша. А работаешь красиво! - еще раз похвалил Павел Иванович молодого парня и откланялся.
Приходили посмотреть на работу Ивана и другие односельчане. Любовались, восторгались его руками.  Изредка начали делать заказы на изготовление резных наличников. Так за работой незаметно прошел  почти год.
Наступила вновь весна. В белую цветочную пену окутались яблони и вишни. Пахло душистой сиренью. Жаворонки сверлили голубое небо, сливая на землю, как журчащие ручейки, свои своеобразные песни. А на полях, к сожалению, подчас с большими перерывами урчали трактора. Сев яровых и пропашных культур явно задерживался и все из-за нехватки бензина и солярки. Привычным для хлеборобов стало выражение: «Технику приходится заправлять с колес». Опустошили до дна на районной нефтебазе огромные, некогда серебристые, а теперь подернутые ржавчиной, металлические резервуары для хранения горючего. За соляркой и бензином приходилось отправлять машины за сто, двести километров. Балом правили бартерные сделки. Отправляясь за горючим, ехали не с пустыми руками – взамен везли, как правило, мясо: подчас приходилось пускать под нож и молодняк крупного рогатого скота. Усложнялась, тяжелела жизнь на селе. В отдельных семьях дожили до того, что не на что было купить в магазине хлеб.
Несладко приходилось и Грачевым. Дочь Настя, живущая в городе Жуков, осталась без работы. Родители, Владимир Михайлович и Светлана Романовна,  давно сами не получали зарплату, но старались оказать дочери  материальную поддержку, надеясь на пенсию сына. Но ее почему-то не принесли. Грач отправился к почтальонке.
– В чем дело? Где пенсия? Почему задерживают?
Ответ его ошеломил.
– Надо срочно пройти переосвидетельствование.
– Твою мать! – выругался Грач. И дернулась у него правая ноздря, щека, надломился серп брови.
Утром Семен отвез Ивана в поликлинику. В регистратуре ему выдали медицинскую карту. Начать прохождение комиссии надо было с кабинета председателя медицинской экспертизы – Златовой. Необходим был штамп. В фойе второго этажа, как и в прошлом году, было шумно и многолюдно. На фоне увечного людского несчастия, Иван, передвигающийся без трости, выглядел вполне нормальным и здоровым.
К столу председателя подошел решительно, не хромая, без  наигранной мучительной скорби на лице. Она узнала Ивана и на его доброжелательное «Здравствуйте!» ответила сдержанным кивком головы.
– Ну проходи, садись. Освобождай ногу. Я посмотрю.
Грач подчинился. Отстегнул протез.
– Опять будете смотреть?
– Служба обязывает, – как всегда непреклонно высказалась председатель.
И здесь, на державшего себя в узде Ивана, накатила гневная волна протеста. Он встал на здоровую ногу, выпрямился, а правую,  освобожденную от протеза, вскинул вверх и положил на стол.
– Посмотри, может быть за год на ней еще и хрен вырос?
– Наглец! Хам! Вон отсюда! – вспылила Златова. Она привыкла к покорности,  униженности  и беспрекословному выполнению подопечными любых ее требований.
– Я что? Не прав?
– Вас сдать в милицию?
– Да пошли вы все!... – зевнул отборным матом Иван, всунул культю в протез и больше ни на минуту не задержался в кабинете.
Семен, ожидавший племянника в машине, удивился  его быстрому возвращению.
– Ты так быстро все провернул?
– Опять за старое: сними протез… А я и рубанул… Сорвался!
– Ну, что же. Губа толста, кишка пуста, – без одобрения усмехнулся Семен.
– 10 –
Вспышка гнева в Иване держалась неделю. Потом пришло разочарование, опустошение и стыд. Он досадовал на себя, каялся, что сорвался. Можно было бы съездить, извиниться за свое поведение. Знал, его бы поняли,  его бы простили, но не захотел. Упрямство оказалось сильнее здравого смысла. Пенсию ему так и не приносили. Вначале Грач расстраивался, а потом смирился. Утешение находил в работе.
Послушным стал остро наточенный топор в руках Ивана. Тесал бревна как по линейке, не прибегая к шнуру и мелу для отбивки канта. Ради забавы научился из коротких бревнышек вытесывать фигурки сказочных персонажей, лошадок, забавных зверушек. Они были выставлены во дворе, как в музее.
– Скульптор в тебе пропадает, – где в шутку, а где и всерьез говорил Семен.
– Ладно уж тебе, – Иван не придавал  особого значения своему неожиданно открывшемуся дару в работе с деревом.
Он, освоивший столярное и плотницкое ремесло, изредка  получал от людей заказы: связать раму, изготовить дверь. Случалось  Грачу помогать одиноким женщинам – поправлять покосившиеся изгороди, чинить крышу домов и сараев, менять в полах прогнившие половицы. Не отказывался ни от каких случайных заработков. Если объем работы был большой, на помощь Ивану приходил отец. Он продолжал работать на ферме сторожем, этот труд в совхозе считался легким.
С болью восприняли в Светлой Поляне новость об уходе директора совхоза Вершинина. Приуныли даже недруги, каковых у Петра Павловича было предостаточно: тяжело лишаться самостоятельного руководителя, пусть иногда и не в меру строгого. Даже Семен Михайлович, находящийся смолоду в натянутых отношениях с директором, в сердцах пророчески воскликнул:
– Мандец совхозу! Придут новые – до конца добьют.
Петр Павлович срывался с насиженного места не на голый остров. В Москве их с женой ждала более перспективная и денежная работа. Свекор Вики, Захар Толстопятов, имел хороший торговый бизнес. В прошлом он занимал ответственный пост в Министерстве торговли СССР. Через его отдел  проходил импортный товар из зарубежья. После развала Союза не растерялся – в его собственности были десятки магазинов. Бизнес разросся. Требовались надежные люди. Лучше чем сватья, Петр Павлович и Мария Васильевна с  экономическим образованием, не найти.
Свой дом Вершинины попытались продать, но безуспешно. Даже ту запрошенную, минимальную, как они считали, цену, никто не давал. В лучшем случае они могли выручить треть от государственной стоимости дома. Это их не устраивало и Вершинины оставили дом как дачу. Ивана такое решение радовало, он надеялся встретиться с Викой, однажды приехавшей на отдых.
На общем совхозном собрании глава районной администрации Свищев Борис Богданович представил нового директора, Кузьму Савельевича Добрякина, несколько полноватого мужчину с насмешливым взглядом темных глаз. До этого он работал начальником деревообрабатывающего участка, но что-то не поладил со станочниками. Теперь решил попробовать себя в сельском хозяйстве.
С приходом нового директора улучшения в совхозе  не наступило.
– 11 –
Стояла здоровая осень. Еще не до конца выцвела зелень на лугах и пригорках. Деревья продолжали удерживать на своих ветвях порыжевшую от небольших предутренних заморозков листву. В безветренные тихие дни светило солнце, небо было свободно от облаков и туч. В воздухе чуть поколыхивались нити паутины – спутницы теплого бабьего лета.
Владимир Михайлович собрался на работу, но закружилась голова. Споткнулся.  Упал. Уложили в постель, измерили температуру. Оказалась очень высокой. Вместо отца сторожить ферму отправился Иван.
Стадо еще не пригнали. Ивана встретили три собаки: вислоухий Черныш, помесь дворняги и гончей, песчаной масти Рыжик и звонкоголосая пятнистая лайка Лала. Эти собаки скрадывали одиночество сторожей в ночное время. Они жили при ферме, как правило возле бойни, где стоял запах ливера и мяса.
На месте Ивану не сиделось. Решил пройтись по территории. Впереди катились по земле живым клубком Черныш, Рыжик и Лала: становились на задние лапы, обнимали друг дружку, урчали, словно улыбаясь, скалили зубы. На МТФ почти два десятка животноводческих помещений,  в части из них размещался скот, другая – большая часть – пустовала. От некоторых помещений только и остались похожие на клюшки полурамы, чем-то напоминающие скелеты доисторических животных. Жутковатое зрелище разрухи и запустения, подкатившееся к совхозу. У одного из крайних помещений  Иван увидел белую «Газель», подъемный кран со стрелою едко–желтого цвета и КамАЗ с прицепом, груженный железобетонными плитами. У «Газели» сидело пять мужчин. Они ужинали и о чем-то возбужденно говорили. Неожиданно в их беседу с лаем ворвались собаки.  Сидевший на корточках здоровенный  мужчина со светлыми волосами и небритым щетинистым лицом выпрямился и начал отгонять собак, размахивая руками:
– Пошли отсюда вон!
Настырный Черныш повел себя агрессивно. Он пытался изловчиться и цапнуть незнакомца за ногу. Светловолосый здоровяк, судя по всему старший, призвал приятелей на помощь.
– Да  пальните вы в них кто-нибудь!
К «Газели» бросился сумрачный парень с холодным блеском в серых глазах. Схватив ружье, он хладнокровно выстрелил в гущу собак. Послышалось пронзительное тявканье, пугливый визг. Рыжик и Лала откатились в сторону, Черныш остался лежать на месте. У него тускнели глаза, а из размозженной головы ручейками катилась кровь. Он не мог подняться на ноги и ерзал в предсмертных конвульсиях по земле.
– Разведут псарню! И не знаешь куда от нее деться! – с усмешкой высказался сумрачный парень.
Иван не остался равнодушным к разыгравшейся у него на глазах кровавой сцене. Он кочетом подлетел к парню с ружьем:
– Как так можно?
– Нападать на людей! – резонно заметил парень.
– Налей ему стакан, пусть собачку помянет,– язвительно посоветовал здоровяку кто-то из приятелей.
– А чего же? – проявляя в некотором роде дружелюбие, мужчина со щетинистым лицом налил водки в стакан и протянул Ивану. – Пей! Думали псы беспризорные, а  оказалось у них есть  хозяин.
Иван взял стакан, подержал его в руках, при этом у него ходуном задергалось лицо, и, вместо того чтобы выпить, выплеснул содержимое  на землю:
– С мерзавцами не пью.
– Такие номера выкидывать никому не позволю, – недобро сверкнул глазами небритый мужчина.
– Я – сторож, – дал понять Иван, что он не случайный человек.
– И что?
– Есть разрешение на вывоз перекрытий?
– А то!
– Надо посмотреть.
Здоровяк, по-видимому, не захотел усугублять и без того натянутую обстановку, вытащил из кармана накладную и протянул  Ивану, насмешливо обронив:
– Ну что, законник, на это скажешь?
Иван держал в руках накладную, выписанную в конторе. Ему было ясно, что этот скотный двор списан, как не подлежащий ремонту, и до кирпичика по остаточной стоимости продан частному лицу. Он с досадой тихо проговорил:
– Ровно ничего. Совхоз продан. Сторожам можно спать спокойно.
Парень с ружьем вновь метнулся к «Газели», вернулся назад с полиэтиленовым черным мешком. В такие в горячих точках упаковывают трупы погибших.
– Убери за собой свое дерьмо. Нам здесь еще долго работать.
Никто не подошел и не помог Ивану, когда он заталкивал в мешок обмякший окровавленный собачий труп.
Грач выносил собаку как с поля боя. Невольно ему вспомнились Боб и Вьюга. Впереди бежали Рыжик и Лала, но они уже не игрались, не забавлялись – чувствовали, что произошло что-то жуткое, то, что их собачий ум объяснить не мог.
Вечером на УАЗике на ферму приехал Семен. Они вместе с Иваном отвезли Черныша на могильник для скота и там его закопали. Грач бесновался:
– Завтра же урою того стрелка! Я его запомнил.
– Не забывай о близких. Сестре и ее детях. Да и двоюродных сестер у тебя целый девчачий батальон. Им надо и на танцульки ходить, и в город ездить. Черныша не стало, не велика беда. Лала скоро еще с десяток щенков принесет, – увещевал Семен племянника, призывая к благоразумию. Он давно понял, что сила не в правде, а в деньгах, людской наглости и расчетливости.
На работу Владимир Михайлович так и не вышел. Через неделю ему стало хуже.  Он умер во сне тихо и спокойно. От сердечной недостаточности, как выяснилось потом.
– Хорошая смерть. Мне бы так умереть, – говорила на поминках мужа Светлана Романовна.
Зимой, после Рождества, в разгар Святок, мать Ивана заболела. С признаками воспаления легких на скорой помощи ее отправили в районную больницу. Диагноз был страшным – рак легких.
Весной, когда зацветали сады, Иван схоронил и мать.
Семен советовал племяннику:
– Тебе надо жениться, а иначе пропадешь.
– На ком попало не хочу, – твердил в ответ Иван, продолжая жить прошлым. Он  по-прежнему вспоминал  Вику.
– Королевну ждешь, а зря, – вздыхал дядя.
Оставшись без родительского присмотра, Иван потихонечку начал спиваться. Частым гостем стал Сашок. Готова была дневать и ночевать у Ивана и Зинуля «пять секунд». Дом превратился бы в притон, если бы не Семен, живший неподалеку. Он взашей гнал из дома племянника местных пьяниц. Случалось, что Иван  сопротивлялся:
– Не смей лезть в мою жизнь!
– Хозяин нашелся. На этой усадьбе не только ты вырос,  но и я. Твой дед – мой отец, – не давал спуску племяннику Семен. Для Ивана дядя по-прежнему оставался неоспоримым авторитетом, к его наставлениям он продолжал  прислушиваться. Насколько мог сдерживал себя в рамках приличия.
– 12 –
Совхоз с приходом нового директора сумел продержаться чуть более трех лет и совсем развалился. Одно было утешение – за это время село газифицировали.
От огромной совхозной фермы остался лишь один четырехрядный коровник. И работали  в нем не светлополянские мужики и бабы, а приезжая семья Зябликовых.
Николай Альбертович, хозяин этой семьи, был коренастым, плотным и имел недюжинную силу. Без напряжения он мог одной рукой поднять над головой мешок с зерном. У него был монгольский разрез глаз и русский нос картошкой. Человек целинного замеса, он родился и вырос в Казахстане. Его жена Гуля смахивала на таджичку. У Зябликовых шестеро детей и все они мал мала меньше. В селе пустующие дома имелись, но они поставили себе новый щитовой дом рядом с фермой. Вместе с ними жил смуглолицый брат Гули Саид. Он и тракторист, и шофер, и слесарь, и электрик.
– От скуки мастер на все руки, – так говорил о себе этот, с виду добрый и миролюбивый, человек.
Еще при семье Зябликовых находились две молоденькие женщины, Светлана и Надежда. Ходили они всегда в длинных, почти до пят, юбках, головы повязывали платками. Было в них что-то отшельническое, монашеское. Они ухаживали за коровами и проживали тут же на скотном дворе в бывшем Красном уголке, просторном и светлом.
Сельчанам ничего не оставалось делать, как расширять свои земельные наделы и увеличивать поголовье домашнего скота. Что ни семья, то фермерское хозяйство.
Оставшийся без работы Семен вместо одной коровы снова  начал держать двух, вдобавок к ним еще и шесть поросят, хотя его здоровье  не стало лучше. Спина по-прежнему болела. Пытался уйти на группу – не получилось, не признали в нем инвалида. Приходилось крепиться и, стиснув зубы, как прокаженному, работать на своем подворье. Жена Люба, еще недавно поражавшая сельчан своею броской внешностью, заметно похудела, исчез с ее лица здоровый румянец. Она в летнее время вместе с Семеном ездила на сенокос, не вылезала с огорода – его они увеличили с сорока соток до  гектара. Люба боролась с колорадскими жуками, пропалывала и мотыжила свеклу, поливала капусту. Деваться им с Семеном было некуда: старшие дочери Полина и Вера студентки, их надо было содержать в городе – квартира, одежда, обувь, питание. Старались, чтобы они, в сравнении с подругами, не чувствовали себя ущемленными.
Многие рабочие, полностью оставшиеся не у дел, как могли, боролись за свое выживание: кто подался в охранники, кто в милицию, кто устремился в торговлю на рынке. Бывшая  совхозная строительная бригада в полном составе подалась на заработки в Подмосковье. Бригадир Павел Иванович, приезжая на выходные, на расспросы односельчан о работе на стороне с досадой  и раздражением говорил:
– Что же мы раньше, дураки, сидели в своем болоте да на ферме навоз месили за ломаные гроши!
Как-то летом, когда на лугах травостой был по пояс и пахло медуницей и мятой, к Ивану, собиравшемуся с Семеном на сенокос, заглянул Павел Иванович.
– Помнишь, ты просился ко мне в бригаду?
– Помню, не забыл.
– Теперь могу взять с собой на заработки. Поедешь?
– А что делать?
– Подрядились особняк достроить. До нас там работала бригада. Но уровень не тот, прогнали. Рядом с особняком сруб стоит. Гостевой дом. Требуется лоск и красота. Тебя ждет тонкая работа. Это по твоей части.
– А какая плата?
– Думаю, не обидят.
Семен Ивана не отговаривал.
– Поезжай. За домом присмотрю.
– 13 –
Стояла жара. На московских улицах плавился асфальт. Столица пахла бензином и табачным дымом. На вокзале не смолкали голоса дикторов, объявляющих отправление и прибытие поездов. Бригаду строителей из Светлой Поляны встретил прораб Лысогоров, с бицепсами боксера и твердокаменным лицом милицейского дознавателя.
– Все  в сборе? –  окинул взглядом  мужчин прораб.
– Никто не отстал, – ответил за всех Павел Иванович.
– Паспорта?
– Вот они. Все в наличии… – протянул бригадир пакет с документами и приложенными к ним железнодорожными билетами.
Назад паспорта прораб не вернул, а отправил их в свой кейс.
– Становитесь в шеренгу и вперед.
«Не армия, можно и толпой», –  хотел возразить Иван, но что-то остановило, воздержался.
На привокзальной площади бригаду ждал новенький автобус на два десятка мест. Входили неспешно, по одному, под пристальным взглядом прораба. В салоне уютно, а вот окна Ивану показались странными. Сквозь них дома, очертания машин и людей выглядели расплывчатыми. Ехали с учетом городских пробок часа полтора, но было непонятно в какую сторону и куда.
Выгрузились в сосновом бору, подступавшем вплотную к широкой реке. В лесу просматривались красавцы-дома: то похожие на средневековые замки, то на театральные здания. Своеобразно выглядел недостроенный белокаменный особняк и поставленный на высокий фундамент бревенчатый дом.
Территория вокруг строительного объекта была обнесена трехметровым металлическим забором серебристого цвета. За ним Иван себя почувствовал отгороженным от всего живого мира. Он сник, не сдержался, произнес:
– Это выходит, что мы будем жить как в тюрьме?
– Не совсем. О вас здесь будут заботиться: кормить, устраивать баню. От вас требуется добросовестный труд, – жестко высказался Лысогоров.
И понял Иван, что вопросы и обсуждения здесь неуместны. С этой минуты он и его односельчане не принадлежали сами себе.
Разместилась бригада в просторном вагончике. Для каждого индивидуальная кровать, тумбочка. Плотно накормили щами, куриными окорочками с картофельным гарниром и чаем. Как ни странно, но за бригадой  были закреплены повар, официантка и охранник.
Раскачивались недолго. Приступили к работе через полчаса после обеда. Завращалась массивная растворомешалка, завизжала на всю округу включенная  электропила. Ожил замороженный строительный объект.
Рабочий день начинался с половины шестого и заканчивался поздно вечером, с закатом солнца. Мысли Ивана занимала только работа. Желание свободы притупилось, угасло. И даже укладываясь спать, никто не заговаривал о женщинах. От резко взятого темпа болели руки, ныло тело, потом усталость стала отступать.
Обычно дома Ивану снились девчонки, а здесь, за месяц, он не увидел ни одного эротического сна. Призадумался –  с чего бы так? И как-то перед сном высказал предположение:
– Мужики, а не добавляют ли нам в пищу бром?
– Не смеши, – буркнул  бригадир.
Утром на планерке прораб сделал внушение бригаде:
– Не те, мужики, вы перед сном разговоры ведете. Придерживайте языки со своими  тупыми домыслами.
До Ивана дошло: мало того, что они находятся под пристальным наблюдением видеокамер, так еще и все их разговоры в вагончике прослушиваются.
Хозяин строящегося объекта так ни разу не появился, а вот его доверенные близкие люди наведывались.      
Как-то на территорию строящего объекта въехала воронёная иномарка с затемнёнными окнами. Она вся сияла и искрилась в лучах солнечного света. Из неё вышла статная брюнетка в брючном приталенном костюме и плотный мужчина в линялых джинсах и сиреневой косоворотке. Он чутко реагировал на  каждый шорох и звук, это легко прочитывалось по глубоко посаженым глазам и  игре теней на его грубоватом  лице. Мужчина, судя по поведению, у молодой особы служил и за водителя, и за телохранителя. Приезжая, при движении оставлявшая за собой тонкий  аромат духов,  работой бригады осталась довольна. Особенно гостевым бревенчатым домом с резными наличниками. Когда вернулась к машине, она заглянула в салон:
        – Подруга, выйди на минутку и полюбуйся вместе со мной на то, какую красоту сотворили мужики из тьмы тараканьей. Настоящий терем. Богата матушка Русь своими мастерами!
     И эти слова важной брюнетки бархатом стелились по душе Ивана, и ему хотелось работать ещё ответственнее и лучше.
Находящая в салоне женщина на приглашение ответила, категорично:
        – Нет…
      В этом отдалённом и приглушённом «нет» Ивану вдруг почудился мелодичный голос Вики. Да и расплывчатый силуэт, как в туманной дымке, просматривающий через окно в салоне машины, ему тоже казался до боли знакомым. И он, забывая про всё на свете, намеревался проследовать к иномарке, но путь ему преградил телохранитель:
    – Мужик, ты куда?!
      Резкий окрик был подобен передёрнутому автоматному затвору. Шаг влево, шаг вправо и последует автоматная очередь.
       Отъезжающая иномарка увозила от Ивана навсегда не самый худший кусочек его жизни. Он понял – Вику не вернуть. И Грач почувствовал, что  жизнь поделена на два мира. Один мир для избранных, живущих за тонированными стеклами и высокими, как кремлёвские стены, заборами. И они, Божьи помазанники, с помощью камер наблюдения смотрят на людей второго мира – мира Горьковского дна, как на подопытных мух, всасывающихся своими хоботками в хлебные крошки барского стола. «В жизни надо что-то срочно менять» – подумал Иван. Ему хотелось вырваться самому из себя, словно из военного плена.
В середине ноября запланированные работы подошли к завершению. И всё было бы хорошо, если бы в ночь накануне расчета и отъезда не случился пожар – дотла сгорел вагончик, в котором жила бригада. Мужики чудом спаслись.
Всю вину прораб возложил на бригаду:
– Предупреждал и не раз – курить надо на улице.
Выгоревший вагончик держать на объекте не стали. Подогнали КамАЗ с мощной платформой и увезли.
В обед в летней кухне начали решать самый сложный  вопрос – расчет бригады за выполненные работы. Выяснилось, что трехразовое питание, представляемое  им  по ресторанным расценкам, и  сгоревший с имуществом вагончик потянули на пятьдесят процентов от заработанной ими суммы. Были претензии и к некоторым отделочным работам.  Иван, наблюдавший за процедурой расчета, понимая, что прораб нагло жульничает, как всегда вспылил:
– Выходит, что мы только и торчали  здесь, чтобы жрать по ресторанным ценам и спалить ваш грёбанный вагон?
– Твое предложение? – гневно взглянул на Ивана Лысогоров.
– Набить тебе морду!
– Вон еще как? – пренебрежительно усмехнулся прораб и проговорил, – За твой поганый язык срезаю еще двадцать процентов от оставшейся суммы.
И все вышло как в известной поговорке: не до жиру, быть бы живу.
На вокзал бригаду отвезли все на том же автобусе. Прораб отдал Павлу Ивановичу паспорта и билеты на проезд домой.
После Нового года, вновь уезжая  на заработки, мужики в бригаду Грача  не взяли.
– 14 –
Иван, приехав из Москвы, деньгами поделился с сестрой. В нем стало оживать чувство хозяина. Купил молодую стельную корову. Семен, зная как обошлись с мужиками в Подмосковье, намерения племянника одобрил:
– Ныне без живности дураки и те не живут.
Деньги растеклись как-то незаметно и быстро. Снова пришлось перебиваться случайными заработками.
Весной, когда скотину стали выгонять на пастбище, к Ивану домой наведался фермер Зябликов.
– Зашел бы ко мне на скотный двор, дело есть.
На следующий день с утра Иван с Николаем Альбертовичем  осматривали четырехрядный коровник.
– Капитальный ремонт нужен, – заметил Грач.
– Знаю. Требуются большие деньги, а мы еще в полную силу не развернулись, –  вздохнул фермер. –  Пока обойдемся частичным.
Обговорив виды работ, Иван назвал сумму, которая, по его убеждению, была приемлема для обеих сторон. Не просчитался.
– Лады, по рукам, – первым сказал фермер.
Основное стадо коров Зябликовых находилось в бывшем совхозном летнем лагере, только пять буренок оставались на ферме из-за болезни: две хромали, у трёх развился мастит. За ними требовался особый уход. Иван, ремонтирующий в стойлах полы,  часто видел одну из доярок. Проходя мимо Грача, она словно невзначай на считанные мгновения задерживала на нем свой взгляд больших серых глаз. В них Иван видел удивление, интерес и любопытство. Его при этом охватывало приятное волнение, хотелось познакомиться, заговорить.
Доярка приходила  без подруги,  кормила  больных коров, вручную доила их, лечила.
В один из дней Иван не удержался, в несколько шутливом тоне спросил:
– Ты здесь случайно не  ветврач?
– Медсестра. Выкладывай, что болит? – шутливо ответила она, а на щеках запылал румянец.
И Грач понял, что за монашеской одеждой скрывается страстное и пылкое женское тело. Ему захотелось тут же, в эту минуту, затащить ее в стойло, завалить на пол и терзать, нежить эту женщину до полного изнеможения и бессилия. И Грача понесло. Он подлетел к доярке близко, вплотную:
– Остановись!
– И что?
Они стояли напротив друг друга и смотрели глаза в глаза. Грач положил руки на плечи доярки. Она не отстранилась.  И Грач пошел дальше. Своими жестковатыми губами он поймал губы женщины, налитые спелой мякотью, и начал с жаждой срывать с них поцелуй за поцелуем. И происходило это под воркование влетевших через разбитое окно голубей, дыхание коров, пережевывающих душистое сено. Подкашивались ноги. Неожиданно вспыхнувшая страсть уже готова была уложить парочку на пол. Но в какой-то момент молодая женщина нашла в себе силы, чтобы произнести:
– Можно это сделать у меня в комнате.
– Как знаешь, – прерывисто дыша, чуть сдерживая себя, обронил Грач.
Они переместились в Красный уголок.
Волна страсти и желаний с ног до головы накрыла Ивана и молодую женщину. И вроде бы она ничего не делала, а только длинными пальцами руки, пропахшей коровьим молоком, касалась его лица, губ. А Ивану хотелось её ещё и ещё. Когда волна желаний наконец откатила, они погрузились в незатейливый разговор.
– Рассказывали, что у тебя девушка здесь была и ты на ней свихнулся.
– Интересно, – усмехнулся Иван.
– Наверное не только ты сходишь по ней с ума, но и она по тебе?
– Она замужем.
–  И что? С таким как ты и замужней не грех трахнуться. В тебе ведь есть что-то такое, бесовское! Я давно за тобой наблюдаю… – вдруг разоткровенничалась женщина.
– Ладно тебе тюльку гнать, – развеселился Грач. Он начал потихоньку осваиваться и проявлять нарочитую грубость,  при этом радовался, что рядом с ним в одной постели такая неотразимо красивая женщина.  Она сладка, она приятна. Иван целовал ее в мягкие губы, зарывался лицом в сугробы белых грудей.  
В какой-то момент молодые люди вспомнили о времени, о том, что за окнами обычный рабочий день. Они оделись и вышли из комнаты. Женщина намеривалась направиться в дом хозяина. Иван  на мгновение задержал ее.
– Зовут-то тебя как?
– Надежда.
– Правда что ли?
– Зачем мне врать?
– До завтра, Надежда, – мягко проговорил Иван. Улыбка  умиротворения  впервые за много лет осветила его лицо.
                                                         ¬¬–15–
     Одно свидание, второе, третье…  И запали  друг на друге Иван и Надежда. Фермер Зябликов почувствовав, что доярка может уйти, откачнувшись от него и его семьи, не на шутку всполошился. Пришёл домой к Ивану.
     – Разговор есть.
     – О Надежде?
      – Отчасти и о ней.
     – Слушаю.
     – Ты хоть знаешь, с кем связался?
     – И что?
     – Она на игле сидела.
      – Я тоже не святой! – сказал, как отрезал, Иван, при этом недобро смерил своим колким взглядом «доброжелателя» со скуластым лицом и тёмными глазами и, как ему казалось в ту минуту, не менее тёмным прошлым.
     Разговор с  Зябликовым не оттолкнул Ивана от Надежды. Их судьбы были чем-то схожи. Она родилась в большом сибирском посёлке, рядом с которым дислоцировалась войсковая часть связи. Кругом всё обнесено охраняемым забором, а мачты антенн за ним напоминали сухостойный лес. В поселке знали о том, что у них под боком располагается запасной командный узел связи на случай непредвиденных  обстоятельств.  Надежда хорошо училась. После школы окончила с красным дипломом колледж торговли и финансов, работала экспедитором в местном универмаге.
     Военизированный поселок жил своей только ему свойственной жизнью. По нему свободно разгуливали офицеры и солдаты. Не в меру влюбчивая и доверчивая Надежда много раз соблазнялась на обещания демобилизовавшихся воинов жениться на ней. И с готовностью сопровождала, как поётся в песне, «обманщиков коварных» до их малой родины, а затем ни с чем возвращалась назад  домой одна. Она легко меняла места жительства попадала в дурные компании. В двадцать с небольшим лет разуверилась в жизни. Искала успокоение в спиртном, баловалась марихуаной и гашишем. По специальности на работу уже не брали. Приходилось перебиваться случайными заработками. Было намерение податься в женский монастырь, только жажда плотской жизни пересиливала духовную. Растеряв все документы, она прибилась к фермерской семье. Встреча с Иваном для неё оказалась знаковой. Они поверили друг в друга и при всех житейских завихрениях нашли силы, наступили на хвост своим слабостям и общими стараниями выбрались из многих житейских неурядиц. Они рисковали, брали под залог большие суммы денег, зато теперь у них двухэтажный дом с белым  длинноногим аистом, держащим в клюве аистёнка на самом коньке крыши, искусно сработанный руками Ивана,  полсотни породистых коров, отара овец и свой магазин на колхозном рынке. В семье Грачёвых растут два сына. Старшему, Ивану, восемь лет, младшему, Петру, шесть. В разговорах Иван старший постоянно подчёркивает:
      – Человек ни при каких житейских стужах не должен опускать руки.
     Мерцание звёзд в ночном небе похоже на живое дыхание. А совсем недавно там, в далёких далях, куда не дойти и не долететь, согласно бытующим легендам, загорелась ещё одна маленькая звёздочка – звёздочка пока что без названия. Не спится Ивану Грачёву. Он то погружается в воспоминания, то мысленно отправляется в родильное отделение районной больницы. Там находится жена Надежда. Она родила дочку, о которой так долго мечтала. И теперь её мечта сбылась. Завтра Надежду выписывают из больницы, вся семья будет в сборе. В доме все готово для их возвращения. Иван вместе с сыновьями навел в доме порядок, до блеска вымыты полы и пропылесосены ковры, мягкая мебель. В детской комнате дочку ждёт  кроватка и прогулочная коляска. Ивана подмывает позвонить Надежде по сотовому телефону или отправить смску, да боится потревожить. За окнами ночь и в палате она не одна. А ещё завтра на семейном совете будут решать важный вопрос – какое же имя дать девочке? Иван склонен назвать её Надеждой, а хозяйка упрямится:
     – Надежда уже есть, не разбавить ли её Любовью?..
     В этом случае решающее слово будет за сыновьями. У них тоже есть право на выбор имени для сестрёнки