На отшибе

        В один из знойных дней, которые характерны для конца июня, в сторону села Старое Бугрище по ухабистой, будто вдавившейся в поле, дороге неторопливо вышагивала старая гнедая кобыла, впряженная в телегу на резиновом ходу.  На довольно-таки широкой тележной площадке возвышалась, обитая оцинкованным железом, хлебная будка, схожая с огромным сундуком. Облучком на телеге служило старое сиденье от машины, на котором в тот предобеденный час расположились трое глазастых пострелят: два мальчика и девочка.
        Старшей была Света. Внешний вид её вполне соответствовал имени: русоволосая, одетая в новенькое, ещё пахнущеё фабричной краской, платье голубого цвета, она вся словно светилась. И только старенькие стоптанные сандалии были не в тон всему. На мальчиках тоже были свежие, купленные специально в дорогу, рубашки. Младший был в колготках, сидел он между братом и сестрой, уставившись в хвост лошади. Во рту держал толстую разбухшую пустышку.
Еще далеко не старый возница, заметно прихрамывающий на правую ногу,  уже в который раз повторил одну и ту же фразу:
–  Вы это, того, поаккуратней, под телегу свалитесь...
– Нет-нет, дядь Сень, мы не свалимся, – убедительно говорила Света и округлым бедром (у неё уже заметно стала вырисовываться девичья фигура) прижималась к младшему брату Василию.
– Что ты, Семён Павлович, они ведь не впервой на телеге едут.  Кому-кому, а моим дьяволятам садом служит ферма, – доброжелательно и мягко сказала чернявая женщина, идущая по другую сторону телеги, с привлекательными, цвета перезрелой вишни, глазами,  в которых был словно сосредоточен какой-то сгусток удали, безрассудства и томящейся до поры до времени нежности. Молодой женщине едва перевалило за тридцать.
       Это была Маруся Заозерная. Красавица с непутевыми глазами – так звали её в школьные годы. А потом, когда красота несколько поблекла, так как нелегкий труд доярки подсушил её некогда гладкое тело, к ней пристало новое прозвище – Машка Орбита.
– Значит, Маруся, опять в родные места потянуло? – хрипловатым голосом спросил Семён Павлович.
– Потянуло, –  без особого желания ответила Маруся и поджала свои пухловатые губы.
– Смотрите-ка, смотрите-ка, поле молоком забрызгано! – не прокричала, а, скореё всего, пропела Света, обращая внимание братьев на поле с цветущей гречихой, к которому летели пчёлы, похожие на тёмные тяжелые пульки. Воздух был щедро пропитан медовым запахом.
Шестилетний Илья облизнул розоватые губы и сладко, с аппетитом, произнёс:
– Медку бы сейчас!..
Трёхлетний Вася тут же уловил о чём идет разговор и выхватил изо рта пустышку.
– Мама, хочу мёда!
– Откуда я тебе сейчас его возьму? Ты потерпи маленько, качать будут - купим, – пообещала младшему сыну Маруся, а потом, чуть повременив, посмотрела в прогал между лошадью и будкой на Семёна Павловича. – Сосед-то мой бывший, Лукьянович, пчёл держит ещё?
– Колод десять вроде есть. Что пчёлы? Он для себя теперь подходящий промысел подыскал.
– А это как? – настороженно произнесла Маруся.
– Так вот. Был бригадир, а теперь уже два года, а то и чуток побольше, как арендатором работает.
– А кто же бригадир?
– Распалась полеводческая бригада. Степан Прокопович умер. Гулькин Иван сегодня на пенсию оформился, а на другой день богу душу отдал. Антипкина Колю рак съел. Три месяца тоже уже отлежал.
– Это, выходит, теперь и Валентина... – округлились не от удивления, а, скореё всего, от ужаса глаза Маруси.
– Да, теперь и завфермою без мужика. А Коля помирал трудно. И всё прощения просил у Валюхи. Погонял он её в свое время по селу, погонял, – звучал сожалеющий голос возницы.
– Мужики-то ещё и не старые.
– Не старые... Чумной век для люда нашего. Поговаривают, что и ферму переводить на центральную усадьбу собираются. Минувшей зимой коровы с неделю некормлеными стояли. Некому корма было подвезти. Доярки все как одна перепились. А Валя воевала, воевала с ними, да и сама налопалась. Смех и горе. Гибнет село, гибнет... – скорбно произнес Семён Павлович. Его лицо стало сумрачным и задумчивым.
        И уже молча шли рядом с телегою Маруся и прихрамывающий худощавый возница. Лицо его было продолговатым и плоским. Крупный нос взят в скобки глубоких морщин. Глаза тёмно-василькового цвета порою были грустны и печальны, а иногда в них появлялся живой и острый блеск, содержащий приятную лукавинку. Можно было безошибочно сказать: они принадлежат толковому и неглупому человеку.
        Поскрипывала на ухабах телега, подпрыгивала будка. Дети на облучке тоже почему-то прижухли и не озоровали. Изредка Семён Павлович бросал на них свой пытливый взгляд. Он понимал, догадывался, что Маруся возвращается домой не от хорошего.  Дети... Что будет с её детьми в этой глухомани? Света закончит школу. А потом? Потом объявится какой-нибудь смазливый ухарь и заломает её. Возможно, что путь матери – её путь. А Илья, чему он научится здесь среди спившегося, хмельного люда, в речи которого так мало нормальных слов, а всё больше отборного мата? И этому, что с пустышкой во рту, что за путь очерчен?
– Марусь, меньшой не Игнатов случайно? Здорово похож. Такой же крутолобый, – нарушил было воцарившуюся тишину Семён Павлович.
– Игнатов, а то чей же ещё! Захочешь отказаться – не откажешься...
– С ним-то что? Тоже разошлась что ли? – ненавязчиво поинтересовался возница.
– Всё шло хорошо, пока свекровь жива была. И Света, и Илюша не помеха были. А не стало её и началось: «Я что? Чужих щенков воспитывать должен?». Короче, дядь Сень, спутался Игнат с продавщицей. Шалава из шалав, а вдобавок ещё и сухостойная. Пусть радуется, без прицепов баба. А что говорить! – глубоко вздохнула Маруся.
– Значится и этого на орбиту вывела. А водочку-то, как он там, всё так же лопает?
–  Поутих. Директор совхоза раз за рулем приловил, холку начистил, да второй раз. А ещё раз попадёшься, говорит, вилы в руки возьмешь. Одним словом, подействовало. Шофёр Игнат сам знаешь какой, с машиной ему расстаться – это похлеще, чем умереть.
– Ясное дело, отец у него был стоящий водитель, видать по наследству передалось. Что-что, а нутро машины Ринат знает от и до.
– И я буду шофёром... у-у-у, – услышав разговор взрослых об отце, подал голос маленький Вася.
     Все как-то непроизвольно и разом рассмеялись.
– Ну, потешил, Вася, ну потешил, сынок, – взбодрилась в ту минуту Маруся.
Послышался тракторный рокот, а вскоре из-за небольшой лощины показался силуэт «Беларуси». Споро катил трактор с прицепной тележкой по ухабистой, после недавних дождей, дороге.
– Мой Мишка в летний лагерь везёт баб, чтоб коров доить.
– А он ведь это... – недоговорила, осеклась Маруся, уставив вопрошающий взгляд на Семёна Павловича.
– Да что уж там. Отбухал пять лет не за понюх табаку. Два года назад вернулся. Только толку-то… того и гляди опять угодит туда же. Замучил, – неожиданно о своём наболевшем высказался Семён Павлович. Потускнел недавний блеск в глазах. Сомкнулись губы, но при этом начал подрагивать острый подбородок.
– А мне, как помнится, парень он был хороший, – желая хоть как-то утешить Краюхина, произнесла Маруся.
– Все у нас здесь одни хорошие. А присмотришься – кому больше деться некуда, те и цепляются за Бугрище, – пробурчал недовольный Семён Павлович.
        Вот уже и «Беларусь» совсем близко, к обочине дороги сторонится лошадь. В тракторной тележке, ухватившись за верхнюю перекладину наращенного борта, стояли в основном пожилые женщины. Одеты они были по-разному: кто в стареньком вылинявшем платье, кто в застиранном халате. У одной из увядающего рта, когда она разговаривала или улыбалась, поблёскивали вставные металлические зубы, у другой – только дёсны. И из всех доярок завидно выделялась лишь Елена Рассохина. Полная, грудастая. На щеках её так и пылал здоровый румянец. И было такое впечатление, что она на всё окружающее  вокруг глядит своими светлыми лупастыми глазами насмешливо и нагло. Она была на несколько лет старше Маруси, но это им не мешало когда-то быть закадычными подругами. Елена первой из женщин рассмотрела и узнала шагающую рядом с телегою Марусю. И, конечно, вмиг накатившаяся безудержная радость так и хлынула из неё:
– Девки! Манька Орбита объявилась! Ура!
     Под ногою она обнаружила застывший ком земли. Мгновенно подняла его и бросила на крышу кабины. Из кабины тут же высунулся чернявый, несколько дней не бритый, тракторист с весёлыми и изрядно хмельными глазами.
– Кто там еще блатует?
– Слепой что ли? Не видишь, кого твой батяня в село доставляет, – прокричала Елена так громко, что, показалось, на мгновение заглушила тракторный гул.
       Михаил тут же нажал на тормоз. Трактор резко остановился. Женщины по инерции подались вперёд. Будь они малость поупитанней, то переднему борту бы несдобровать.
– Совсем с ума спятил! Скотину что ли везёшь? – заворчали доярки на Михаила.
      А Елена живо спрыгнула с тележки. Подруги крепко обнялись, расцеловались.
– Ну, две дурёхи сошлись.
– Пойдет теперь разделка.
– Держись, Старое Бугрище! – под шум незаглушённого двигателя негромко, глядя на подруг, переговаривались доярки.
        А две самые пожилые даже и взглядами не повели на лобзающихся подруг. Их не очень радовал приезд Маруси.
        Елена как из автомата выпаливала целую обойму новостей о тех, кто умер и кто безнадёжно плох, а затем бросила свой разгорячнный взгляд на тракторную тележку.
– Эй ты, Прасковья, нос-то куда воротишь? Ай на внучонка Илью полюбоваться не хочешь? Посмотри-ка, настоящий жених и вылитый Матвей.
– Вот она, осчастливила новостью, – недовольно буркнула сутуловатая Прасковья. Из-под платка, повязанного на манер восточной чалмы, у неё выбивались седые, давно немытые, слипшиеся волосы. Судя по впалым щекам, давно у неё уже выпали зубы. Женщине завернуло на седьмой десяток. В этом году она, может быть, и не работала бы дояркой, отказывалась:
– Увидели бы люди, какая страшная бабка коров доит, ни за что б к молоку не притронулись. Всё, хватит, поработала.
Но председатель недвусмысленно намекнул:
– Хочешь без дров зимой остаться?
С месяц ходила и ворчала:
– Я что, машину дров за полста лет работы в колхозе не заработала?
Теперь вот успокоилась.

– Ну, Прасковья, ты бабка неправильная, – не унималась расшалившаяся Елена.
– На себя сначала посмотри, – недовольно огрызнулась пожилая женщина.
А Елена словно и не слышала слов Прасковьи:
– Не успеёшь оглянуться, как замуж собираться начнёт. На свадьбу, так и знай, не позовёт. А ведь посмотри: белобрысая, на тебя и твоего Тимошку похожа.
– Ну что ты, Ленка, как придурочная, канитель-собрание устраиваешь посреди дороги?! – с укором, в такт своему грубоватому голосу, покачивая головой, завела высокая, схожая с плоской доской, Антонина Давыдовна.
– И действительно, Лен, хорош, к людям цепляться, – негромко произнесла Маруся, отводя взгляд от знакомых и заметно постаревших за эти годы женщин.
– Ну что? Свиданка состоялась что ли? – напомнил о себе тракторист, а глаза его неравнодушно и с любопытством так и поедали в ту минуту Марусю. Она даже поёжилась от пристального взгляда.
– Ну, давай, Ленка, прыгай в тележку, а то без тебя уедут.
– Мишка что ли? Да я его тогда без наследства оставлю. Ха-ха-ха! Пусть попробует!..
– Вот и пошёл истинный бугрищенский разговор. Умных людей у нас раз-два и обчёлся. А это так, все с ветерком, – досадливо произнес Семён Павлович и, дёрнув на себя вожжи, добавил:
– Давай, родимая, пошли поближе к дому.
С каждой минутой приближалось село, расположенное на возвышенности. Густая зелень разросшихся садов, разлапистых ветел и лозин словно оплела небольшие дома сероватого цвета.
       Хорошо уже было видно как кружит над селом многочисленное вороньё. Птицы, не боясь людей, последние годы стали вить гнёзда по соседству с ними.
Унылой и по-сиротски убогой смотрелась издали церковь с накрененными крестами. Некогда добротная, из красного кирпича, славившаяся в округе своей красотой, она теперь была похожа на огромный сгусток спёкшейся крови. Внимательно, с душевным трепетом и тревогой, всматривалась Маруся в своё село, в котором и у неё был еще три года назад свой, доставшийся от родителей, просторный деревянный дом. Да беда, продала за бесценок – за пятьсот рублей соседу Валентину Лукьяновичу на дрова. «Только  постой, а ведь мой дом цел и невредим, стоит себе на том же месте», – устремила свой взгляд Маруся туда, на край села, где ей был виден и какой-то дощатый пристрой к дому.
– Не пойму, Семён Павлович, продавала дом вроде как на дрова, а там еще, смотрю, что-то и пристроено к нему.
– Сказанула тоже. А то Лукьянович глупый, дров он себе не найдет. Мастерская там у него. Он и с другой стороны усадьбу Митькиных купил. Старики-то давно умерли. Так он Славке, который в Москве-то сейчас, письмо написал: если есть желание продать, то я могу купить твой дом, мол приезжай, сторгуемся.
– И за сколько же?..
– Рублей за восемьсот...
– Ой! А я-то, – вдруг всполошилась Маруся, – мой-то дом разве сравнить с Митькиными, разве сравнить?! И его – за пять сотен. Да в городе за него бы тысяч пятнадцать дали.
– Э, Маруся, что упало, то пропало, – потянул голосом Семён Павлович.
     А между тем дорога пошла под уклон. Уходить стала из виду дальняя часть села. А вот уже и речка неширокая, спокойная. И только на броду была рябь: то вода билась о камешки, издавая негромкие журчащие звуки.
– Речка, – заерзал на облучке Илья.
       Семён Павлович потянул на себя вожжи. Лошадь послушно остановилась у самой кромки воды и, отвесив поклон гривастой головой, принялась с наслаждением и жадно пить.
       И уже не удержать было на облучке Свету и Илью. Они, забыв снять с ног свои растоптанные сандалии, поспрыгивали с телеги и ринулись в воду. А маленький Вася наоборот притих, прислушиваясь к говорливой реке.
– Что значит детство? – произнесла Маруся, а потом сняла свои старенькие, до блеска выносившиеся внутри, туфли и тоже вошла в воду, ласковым щенком взвившуюся, прильнувшую к её полным загорелым икрам.
– Смотрю, Маруся, и ты вброд, – с тихой завистью произнес возница, присев на краешек тележной площадки.
– Вброд, Семён Павлович, вброд, – говорила Маруся, а самой было приятно ощущать под ногами мелкую, замшелую и немножко скользкую гальку.
– Раздолье здесь у нас для детворы, – проговорил возница, глядя своим потемневшим взглядом на ожившую реку.
        Но вот брод позади. Не сели больше на облучок Света и Илья. Они, сняв мокрые сандалии, весело зашагали в гору по шершавой земле впереди лошади. Семён Павлович для забавы передал вожжи Васе, он был похож на маленького извозчика, но не понимал этого. Расставшись на некоторое время с пустышкой, не сказал: «Я – кучер» или «извозчик», а раз несколько произнес с ликованием:
– Я – шофер, я – шофер!..
     Из-под горы телега въехала прямо в центр села, к церкви. Все пять куполов её – большой в центре и четыре маленькие по бокам, которые так хочется назвать хороводными – давно пришли в негодность. Железная кровля, как снег по весне, растаявшей ржавчиной сошла с них. До слез унылыми были эти купола с обнаженными ребрами обрешетки. А ниже, словно из-под шеи колокольни, тянулась вверх в жиденьком лиственном покрывальце белоножка - березка.
– Ой! А березка-то куда забежала!.. – как зачарованная остановилась Света.
– Бурьян да крапива давно уже росли вверху на стенах. И все это обыкновенно. А где-то года два назад присмотрелся народ – там березка. Всем показалось, что выросла она в одночасье. Дошло это дело до батюшки. Из райцентра приезжал сюда.
– И что же? – от любопытства даже округлились глаза Светы.
– Якобы всевышний добрый знак подает. Не сгинет село, не уйдет в небытие в ближайшие годы. Живем мы в дни потрясений. А может и прав святой отец. Вон вас сразу сколько в село явилось, – говорил Семён Павлович в ту минуту с некоторым даже воодушевлением и желанием порадовать детишек.
– Всевышний! Какая глупость. Ветер семечко занес, вот и выросла березка, – с раздражением заметила Маруся, которая давно не верила ни в добро, ни в справедливость и тем более во всемогущего и великого, око которого все видит.
– А может нет! Может вовсе и не семечко,– запротестовала впечатлительная Света.
– Собственно какая разница каким образом она там очутилась, главное , что растёт, – уже точно по инерции роняла слова Маруся, взгляд её был устремлен не на церковь, а на маленький домик, который стоял здесь же, в центре села. До самых его окон бушевали в палисаднике крапива и седая полынь.
– Ну, давай! – вновь тронул вожжи Семён Павлович. Вскоре телега подкатила к самому палисаднику.
– Ни следочка, – произнесла Маруся.
– Обкашивать надо, – сумрачно заметил Семён Павлович.
     С полминуты стояла в какой-то нерешительности и задумчивости Маруся. А затем уверенно сделала шаг вперед и с ожесточением, с озлобленностью принялась выдергивать сорную траву.
     Света, видя работающую мать, взглянула на Илью.
– А чего же мы стоим?
– Вперед, – произнес мальчишка и двинулся на полынь и крапиву, как будто перед ним было неприятельское войско. Не сиделось на облучке и маленькому Васе, он тоже принялся своими цепкими детскими неокрепшими ручонками дергать траву.
– Нерадивая мать и несчастные дети, – с горечью негромко произнес Семён Павлович и принялся снимать с телеги немногочисленные Марусины вещи, среди которых была и металлическая ванна, похожая на глубокий башмак.
       А у домика стало светлеть. Проявились контуры полуразвалившейся завалинки, перекошенное крылечко, сенная дверь с поведенным ртом косяков, низкие подслеповатые окошки. В двух – всего их было три – навылет была выбита часть стекол. Летали потревоженные бабочки и мухи, громче обычного стрекотали кузнечики.
– Ну и халупу мне ссудил Нефедов! – смахнув со лба крапинки пота, произнесла Маруся.
      К двери была прибита вырезанная из тонкого кровельного железа ржавая пятиконечная звезда.
– Что и говорить, для четверых здесь тесновато будет, – в тон Марусе проговорил Семён Павлович.
      Ему, сгрузившему немудреные вещи возвращенцев, теперь было тоже любопытно увидеть «новое» жилище Маруси. Большой интерес был и в глазах детей. Им так же не терпелось попасть в дом, крыша которого из-за набитых реек по сжавшемуся, усохшему толю напоминала бока зебры.
– Невезучая я, ой невезучая... Как просила, как умоляла Нефедова! Войди, Николай Степанович, в мое положение. Оставь на центральной усадьбе. Исключительно хорошо себя вести буду. А он ни в какую: «Мы здесь на тебя не рассчитывали. Здесь у меня с животноводами никаких проблем». Зажирел, змей. Помню, мне лет семнадцать было, тогда он еще не ходил в председателях, да и не мечтал, и не думал об этом. Из армии только вернулся. Так что ж ты думаешь, Семён Павлович? Сюда, кобелина, в Бугрище приперся. Наголодавшийся, настырный, до сих пор, начиная с ног, поцелуями меня окатывал, – провела Маруся рукой по своему небольшому соблазнительно-округлому животу.
– Сладкострастец наш пред, что и говорить. Он и там, в правлении, сказывают, очень слаб до женского полу. Неразборчив, – брезгливо поморщился Семён Павлович.
– Это значит, что мы здесь долго будем жить, да, мам? – напомнила о себе Света, вникшая в суть разговора взрослых.
– Кто знает... Жизнь покажет. Ну ладно, ни к чему нам нюни распускать, – словно встрепенулась Маруся, вновь освобождаясь от нерешительности и безволия. В глазах её появилась сосредоточенность. В зернах её зрачков в ту минуту стояло острое алмазное поблескивание. Что-то было трогательно-горделивое в облике этой молодой женщины.
       Уверенно толкнула от себя дверь. Та скрипнула и, цепляясь своей нижней частью об изогнутые коромыслом половицы, тяжело сдвинулась с места, словно циркулем вычерчивая полуокружность.
       Из-за дырявой кровли в сенях было довольно-таки светло. На полу валялись полуистлевшее стеганое одеяло, несколько до дыр изношенных, с засаленными полами, фуфаек, пальто неопределенного цвета с облезлым воротником. Были там в кучу сваленные закопченные кастрюли, ведра и чугунки разного размера.
      Стрельнув взглядом по всей этой утвари, Маруся подумала: «Не все народ растащил, кое-что из этого барахла и мне пригодится».
      От этой мысли у неё даже приподнялось настроение.
      Невелик был дом изнутри. У самого входа стояла растрескавшаяся, давно не знавшая побелки, печь. На темном от грязи и копоти столе красовались пустые бутылки, консервные банки с ушками вскрытых крышек, стопки и алюминиевые потускневшие ложки.
– После поминок забыли убрать, – словно невзначай обмолвился Семён Павлович.
      За фанерной перегородкой, на второй половине, стояла голая металлическая кровать, а рядом с ней – массивный сундук со взломанной крышкой.
– Когда Анна Степанидовна умерла, старушки обмыть пришли её. Ну и ключ кинулись искать, но не нашли. Пришлось к помощи топора прибегнуть.
– А зачем? – тут же полюбопытствовала Света.
– Чтобы смертный наряд достать, – как о чем-то само собой разумеющемся сказал Семён Павлович.
     На перегородке было приколото с десяток почетных грамот, потускневших, выцветших, вдобавок ко всему еще засиженных мухами.
– Передовой телятницей по молодости была. А как обезручела, так стала никому не нужна.
– Это совсем и без рук жила? – ужаснулась Света.
– К слову так. Руки-то были, да какие только... Простуда у неё их скрючила, искорежила. Колхоз он и есть колхоз. Работать работай, а об условиях не заикайся. Оно и теперь. На словах одно, а на деле... Вырастешь – поймешь.
– А дети у неё были? – не унималась, лезла с вопросами впечатлительная и не по возрасту рассудительная Света.
– Все было как у людей: и сын, и муж. Правда, инвалид войны. Ноги у него не было. Иногда крепенько с досады выпивал. Звездочку-то на двери прибитую видела?
– Да, – качнула головой Света.
– Пионеры над этим домом вроде как шефствовали: когда огород помогали вскопать, изредка воду приносили. Вообще-то родители сюда детей не пускали. Боялись, как бы вшей не набрались. Обстановка-то здесь вон какая. А вот сын… это совершенно, видать, без души человек. Не был на похоронах отца. Не соизволил явиться и на похороны Анны Степанидовны. Сказывают, большой начальник, по заграницам раскатывает. Ты-то, Маруся, Алешку должна знать, – пытливо взглянул на неё Семён Павлович.
– Припоминаю, но смутно-смутно. Такой это полный, важный...
– Важный. Что сыновья! Так. Чужие люди! – досадливо плюнул Семён Павлович и вышел на улицу.
– Мам, а что так дядя Семён? То добрый-добрый, а это? – заглядывая своими смышлеными глазами в глаза матери, спросила Света.
– Видимо, и у него дома какие-то нелады, – сделала предположение Маруся и тоже направилась к выходу.
     Высоко, почти над самым центром села, стояло полуденное солнце. Голубое безоблачное небо местами было подернуто легкой белесой поволокой.
     Неотступно следовали сейчас за Марусей её возбужденные, в связи с переменой места жительства, дети.
    Света ухватила за ручку ванну с намерением отнести её в дом. Почти одновременно позарился на эту ванну и Илья, он тоже ухватился за ручку и упрямо заявил:
– Ванну понесу я.
– Нет, я! Я вперед... – заупрямилась Света.
Пока спорили сестра и брат, в ванну забрался Вася и, выхватив изо рта неразлучницу-пустышку, сделал заявление:
– Хочу лететь.
– Изо всего игру выдумают, – улыбнулась Маруся.
– А то как же! На то они и дети… – сухо произнес Семён Павлович, а чуть повременив, спросил, – Это и все, Марусь, твои пожитки?
– Часть продала, а что получше, то с собою привезла, – не моргнув глазом, отреагировала на вопрос хлебовозчика Маруся.
– Что уж, мамка, ты заливаешь! Ничего ты и не продавала, кроме перстня золотого, – на время забыв о ванне, произнес Илья.
– А кто тебя спрашивал-то? – выпрямилась Света и чиркнула узкой ладошкой Илью по затылку.
     Все это произошло так быстро, что даже Вася не успел открыть рта.
– Мамина заступница, – подивился Семён Павлович.
– Вот уж эти дети, ничего не утаишь, – вздохнула Маруся. А потом, отвернувшись от Семёна Павловича, сунула руку за пазуху и извлекла оттуда тощий кошелек, после как-то резко выхватила из него трехрублевку.
– Держи, Семён Павлович, за доставку.
– Да что уж, – засмущался возница.
– Возьми, возьми, не за так ведь... – не отступалась Маруся.
– Ну что же. Благодарствую. Пенсия-то у меня... Когда зачем нужна будет лошадка, то подходи, – произнес Семён Павлович и застенчиво опустил в карман брюк Марусину трехрублевку.

2

     «Столько детей, и все путешествует», – мелькали мысли в голове Краюхина. «И главное, мужики-то все находятся. Но теперь, кажется, все, иссяк родник в Бугрищах. А впрочем, мой-то лоботряс... В трактор садился – Маруську взглядом так и поедал. И вроде бы уж не хмельной. Ночь покоя не давал. А теперь? Что будет теперь?»
– Везешь хлебушек, Семён? – долетел до него старческий голос Таисии Петровны Якуниной. Эта восьмидесятилетняя женщина телом была схожа с высохшим ивовым прутиком, о таких в народе говорят: «В чем только душа держится». Несмотря ни на что, Таисия Петровна продолжала еще цепляться за жизнь. Каждый день перед возвращением Семёна она словно подгадывала у дороги, переводить ли козу с одного места на другое.
– Везу, Петровна, хлебушек, везу, без хлебушка никак нельзя.
     А дальше из полуразвалившейся избенки привычно вышла перепачканная сажей Пелагея Никаноровна Шестухина. У неё сильно дымила печь, где-то, видно, забился дымоход, а помочь старушке было некому. Так вот она то там выбьет кирпич, то там. Печка у неё теперь была словно в заплатах. Ходила на центральную усадьбу к председателю, тот обещал подослать печника, но, видимо, забыл о своем обещании. Год ждет старушка печника, а он так и не идет. Пелагея Никаноровна жила когда-то в Москве у сына, но, как слух идет, когда подросли внуки, так стала не нужна.
– Не приведи господь на чужой сторонушке, даже у родного сына, гостьею сидеть за столом. Во сто раз слаще любых колбас и разносолов жевать обыкновенный сухарик, да под своей крышей, – так обычно скупо говорила Пелагея Никаноровна о своей столичной одиссее.
– За хлебушком-то можно уже сейчас прийти или попозже? – тоненьким заискивающим голосом спросила возчика старушка.
– Как знаешь, – сухо ответил Семён.
– Ты, Семён Павлович, не заболел, случаем? – тут же поинтересовалась Пелагея Никаноровна.
– С чего уж ты это взяла-то?
– Смурной какой-то сегодня.
– И приболею – не велика беда.
– Господь с тобой. Слова-то какие находишь!.. А кто же тогда хлебушком нас будет кормить? – перекрестилась тонкими черными от сажи пальцами Пелагея Никаноровна.
     Так ежедневно встречали Семёна у своих домов односельчане. Зимой он обычно останавливался у каждого дома, не считая за большой труд лишний раз открыть будку.
– Чего уж ради люди будут ходить по холоду ко мне домой.
А вот начиная с весны и до самой глубокой осени, Семён хлеб продавал только у дома. Перед тем как открыть будку, надевал белый халат и ждал, пока сойдутся покупатели.
– Чего уж, Семён Павлович, очередь-то создаешь? – вначале ворчали односельчане.
        Потом поняли, что делает это специально, чтобы люди хоть немножко могли пообщаться в таком захолустье, как Старое Бугрище. И это даже стало нравиться всем. Почище старались одеться старушки, да и старики (последних было крайне мало) тоже старались не упасть в грязь лицом.
       Сейчас лошадь Семёна привычно свернула влево и остановилась в тени развесистой ветлы перед окнами небольшого дома, обшитого с фасада дощечками от обыкновенных ящиков. В протухшей луже барахтались утята, в золе у самой дороги купались куры. На старом, чуть покосившемся, крылечке, прикрыв глаза, нежился исхудавший за весну старый желтый кот.
        Из-за дома, со стороны огорода, опираясь на корявую палку, вышла жена Семёна Раиса. По судорожным движениям этой женщины было легко понять, что она после тяжелого паралича. На Раисе были длинная засаленная юбка молодежного покроя и вылинявшая шерстяная кофта.
– С хлебушком? – вскинула на Семёна светлые глаза женщина. Но долго держать взгляд в одном положении не могла. Голова на тонкой, лишенной упругости, шее поминутно опускалась вниз.
– С хлебушком, как же без хлебушка-то? Просил буханок сто пятьдесят, а дали только сто. Вроде как ограничили, дескать, не людям вожу, а их скоту и птице. А впрочем, всем надо. Ну, дают в новину по центнеру на пенсионера, а это много ли. Два мешка, не больше, – вздохнул Семён.
– И на том спасибо, не забывают, – вдруг всхлипнула Раиса.
– Постой, постой, а что это ты сегодня такая? – забеспокоился Семён, пристально всматриваясь в немощную, не по возрасту, жену.
– Мишку-то по дороге не встречал?
– Встречал, баб повез. А что такое? – насторожился Семён.
– Ай, вчера-то забыл каким нажратым явился? А сейчас вот, перед тем как баб на работу везти, на огород заскочил. Вынь да положь мои деньги. А я ему: «Ты ж двадцатку всего и отдал, а это все Лукьяновичу, отцу родному, отнес». А он: «Ты что? Чтоб я сдох хочешь?». Извел ирод. Прости, господи, о дите родном так говорю.
– Совсем пропал. Сам-то уж ладно разобьется... – сделал продолжительную паузу Семён. Потом, глубоко вздохнув, продолжил свою мысль. – Людей-то возит, людей. Что случись... И как только ему еще трактор доверили?!
– Теперь вот думай, гадай, – негромко произнесла в тон мужу Раиса.
– Вот уж наказанье! А за что? За что? – задумчив стал взгляд Семёна.
     Невольно вспомнились детство и юность. Седьмым по счету родился Семён в большой семье Краюхиных как раз накануне войны.
– Наш поскребушек, – глядел на худосочного младенца отец Павел и непременно вопрошал: выживет ли?
     Об этом Семён знает из рассказов матери, которая тоже сомневалась и говорила:
– Питание-то какое у нас? Оба с тобой – кожа да кости. Семке-то здоровому откуда взяться?
     С войны из семьи Краюхиных не вернулись трое. Два старших брата Семёна и отец. Остальные братья и сестры разлетелись в дальнейшем без времени по свету, как разлетаются порой птенцы из грубо разоренного гнезда. Семён рос хилым. Казалось бы и работа должна ему доставаться нетяжелая, а получалось все наоборот: и скирдовал, и косил. Зимой ездил в поле за соломой для скота. Не очень повезло и со службой. Служил в так называемых инженерных войсках, а попросту – в стройбате. Его оружием все три года были лом и лопата. Не заглядывались на Семёна в селе и девушки. А что касается Раисы, то её судьба была схожа с судьбой Семёна. Так же из многодетной семьи. С четырнадцати лет начала трудиться в колхозе. До работы была горячей. И совал её бригадир во все дырки. Нужен человек на протраве зерна на складе – тут же шел к Раисе.
– Поработай, ты молодая, здоровая, ничего с тобой не случится.
     Женщины постарше, бывало, сто причин найдут, чтобы отказаться и не дышать там на складе ядовитой пылью, а Раисе все нипочем.
– Поработаю.
     Запьет кто-либо из мужиков во время посевной – опять бригадир с просьбой к ней:
– Выручай.
     И выручала безотказная и робкая по натуре девушка. Ворочала на севе мешки вровень с мужиками.
     Лицо у Раисы было постоянно обветренным. Пальцы на длинных, словно вытянувшихся, руках стали крупными. Крепкая и нескладная Раиса не притягивала грубоватой внешностью к себе парней. Конечно переживала, досадовала. Но особо в девках не засиделась. В двадцать три её просватали за Семёна. И все у них на первых порах было хорошо. Рождались дети. Как заводная крутилась она по дому и на работе, где как и прежде была в почете: её хвалили, щедро одаривали почетными грамотами. А когда перевалило за тридцать – надломилась: и дышала с хрипами, и в пояснице стало поламывать. Зачастила она по больницам. И уже не похвала сыпалась в её адрес на работе, – так уж, видно, заведено у нас – а укоры.
– Притворяется поди...
       Не отличался здоровьем и Семён. В сорок его скрутил радикулит, с полгода лежал пластом в постели, но потом отошло. А вот правую ногу как свело, так и до сегодняшнего дня она у него не разгибается в колене. И такое впечатление, что вместо ноги у него протез. Так вот и живут рядом два не очень счастливых человека.
       Раисе нет еще и полета, но она уже не расстается с палкой. А что касается домашней работы, то она от неё так и не отстраняется, толкется по дому с раннего утра и до позднего вечера. А Семён иногда ворчит:
– Добьешь себя совсем, что я тогда буду делать с тобой?
– Печку затопишь да трубу прикроешь, а сам на улицу уйдешь, и все дела, – далеко не в шутливом тоне вкрапливала Раиса в голову мужа, по её убеждению, довольно-таки серьезную мысль, которая в дальнейшем, если воспользоваться ею, должна была принести друг другу облегчение.
      Незатейлива и проста по своей сути жизнь Краюхиных. Сейчас Семён, выйдя из своих воспоминаний, взглянул на Раису:
– Такая жара, а ты на огороде?!
– Сходила вот травку пополола, жуков обобрала. Откуда только эта страсть берется. Все тебе какая-то помощь.  Одному разорваться что ли? А осенью-то как? То Нюра заявится: "Мам, дай картошки!", то Катя. Больше-то от нас чего взять... Родители-то мы с тобой так, ни то ни с... И этот еще шалопай. Поди сейчас в доме все вверх дном перевернуто.
– А у нас в Бугрищах вновь Манька Орбита объявилась, с центральной усадьбы с вещами и детьми я её привез, – как бы, между прочим, сообщил Семён жене.
– Ну, день ото дня не легче, – без радости, с неприязнью отреагировала на слова мужа Раиса.

3

       Маруся в тот час, когда перенесла в дом пожитки, напоминала, скорее всего, волчицу, заскочившую на чужую территорию. Все ей было непривычно: и обстановка, и запахи тлена. Заглянула за дом, сквозь жгучую крапиву пробилась к каменному сараю, на котором стропила и подстропильники разъехались по сторонам. На нет истлела в отдельных местах соломенная кровля.
– И здесь нужны не только деньги, но и руки, – с ужасом произнесла Маруся. Дыхание её было частым, вздымалась грудь, раздувались ноздри. Заглянула в сарай – обрадовалась: он был до отказа забит порубленным ивовым и березовым сушняком.
– Теперь бы только печь не дымила, а дровишки на первое время есть. Ну, спасибо Анне Степанидовне, видать не собиралась умирать.
Потом взгляд Маруся нацелила на подвал. «А что же там?» – мелькнула у неё азартная мысль. И, не ощущая крапивных ожогов, энергично стала прокладывать тропинку. Дойдя до обшитой рваным тряпьем и мешковиной двери, остановилась. «И здесь замок сбит!» – с раздражением произнесла Маруся и, недолго раздумывая, потянула тяжелую дверь на себя. Из темноты пахнуло гнилью и запахом керосина. Маруся тут же вспомнила о том, что в сенях видела старый грязный керогаз. «Вот удача-то!» – с радостью воскликнула женщина и вошла в подвальный рукав с низким потолком. Шла  пригибаясь, на ощупь, по нешироким каменистым ступенькам. Выпрямилась, очутившись в подвале. По наклонному рукаву проникало немного света и сюда, в подвальную глубь. Осмотревшись, Маруся принялась шарить по подвалу. Под руки попадалась вялая картошка, опутанная проволокой длинных ростков, какие-то кастрюли, банки, трехлитровый бидончик. Маруся поднесла его к лицу – керосин. "Крупа есть, баночка тушенки тоже. Три дня горячего не ели. А может и картошка ничего, не пропала еще? " – зажала Маруся в свободную руку несколько вялых картофелин и неспешно пошла вверх, к световому проему.
– Мам, ты здесь? – послышался взволнованный голос Светы.
– Здесь я, здесь. Сейчас обед готовить будем, – выбравшись из подвальной затхлости на свежий воздух, произнесла Маруся.
– А мы ждем-пождем... нет тебя. Потом по следам пустилась и нашла, – лепетала смышленая девчушка, от души радуясь тому, что смогла все-таки отыскать пропавшую было мать.
– Беспокоишься за мать, а я вот с поживой! – показывая дочери бидон и картофелины, которые еще можно было вполне почистить, заговорила Маруся, – Сейчас обед будем готовить, а затем займемся уборкой: пересортируем шабалы, что-то выбросим, а что-то, может, и себе оставим. В жизни ведь каждая тряпочка может пригодиться. А завтра на работу пойду. Сидеть дома никак нельзя. Через месяц, а то и раньше, получку получу и заживем. Все у нас пойдет рядышком. Вы уж с Илюшкой взрослые, помогать во всем будете. Ведь так, да? – с любопытством Маруся заглянула в глаза дочери.
– Будем, конечно, мамочка, будем во всем помогать. Только не ищи себе больше мужа, ладно?!
– Что? – вздрогнула от дочерниной просьбы Маруся.
– Не надо нам никого больше, нам и вчетвером хорошо. Правда же хорошо?
– Ой, Света, доченька. Какие мысли только не роятся в твоей головке! Придумала тоже. Мужа не ищи. Да нужен он мне! Мне и вас троих куда девать. На-ка картофелины-то, неси домой. Попробуем, что они там из себя. Может и ничего. А в подвале их много. До молодой картошки вполне хватит, – говорила Маруся, а думала совсем о другом: «Как жить будем? Хатенка старая, из живности нет ничего, картошка не посажена, на алименты и зарплату разве далеко уйдешь? Жизнь, жизнь. А может и не жизнь виновата, а сама я искрутилась, извертелась, хоть в петлю...»
– Ты, мам, заболела?
– О чем ты, Свет? – встрепенулась Маруся.
– Ты просто на глазах у меня бледнела, так и думала, что упадешь, – всполошено сказала Света.
– Так, нелепости в голову всякие лезут. Холку мне за них начистить бы, да некому. Ну, пойдем в дом, что стоим-то, – заторопилась Маруся.
     Немало потрудилась она, прежде чем начали свободно выдвигаться из горелок широкие языки фитилей. Но вот пахнуло керосином, потянулись черные нити копоти.
– Готовить есть на чем, теперь не пропадем, – произнесла обрадовавшаяся Маруся. – Сейчас за водичкой сходим, жизнь повеселеет.
– А далеко, мам? – спросил Илья. Любопытство и интерес стояли в его темно-карих глазах. Ведь здесь, в селе, для него открывался новый, ранее не изведанный мир со своими тайнами и неожиданностями.
– Не очень. Как помнится, где-то поблизости, – ответила Маруся и, вдохнув побольше воздуха, дунула на горевшие фитили. Два из них погасли, а третий продолжал гореть.
– Мам, а этот - я, – подражая матери, дунул Илья.
– Одна для вас забава на уме, – вздохнула Маруся и вышла в сени, там она принялась просматривать на свет имеющиеся ведра. Три из них были недырявые. – Одно у нас будет для туалета, вот сюда мы его поставим. А то ночью-то на улицу вам выходить боязно еще, мало ли дураков на свете, вдруг кто напугает и тогда думай-гадай почему ребенок заикаться начал, – отставила в сторону старое тускло-грязное ведро Маруся. Попалось под руку ей там же в сенях и самодельное коромысло, представляющеё собой обыкновенную осиновую жердь с изгибом посередине.
– Мам, ты с ведрами, а мы? – с недоумением произнесла Света.
– И вы будете носить воду с Илюшей, кто же еще за вас? Мне вам надо колодец показать только. Пойдем-ка, пройдемся. Себя покажем и, заодно, может кого из людей увидим.
     И вот уже Маруся, похожая на наседку, со своими детьми вышла к дороге и пошла вверх по селу.
– Господи! И этот дом с заколоченными окнами. И этот... Ну, Зинаида Рогожкина еще при мне к дочери укатила. А Таисия Петровна еще жива. Гляди-ка, и козу держит еще. Надо же, судьба. Всех сыновей и дочерей пережила, – негромко говорила Маруся детям о старушке, которая стояла рядом с козой у дороги, опершись двумя руками о палку.
       Неподалеку от Таисии Петровны как раз и был колодец. Выходившая из-под земли горловина сруба была давно уже перекошена.
– Здравствуй, Таисия Петровна! – с почтением отвесила поклон Маруся.
– Ну, слава тебе, Господи, объявились-то наконец и на нашем конце живые люди! – убрав с палки правую руку, перекрестилась старушка. – О приезде вашем я слыхала. Семён Павлович говорил, когда за хлебом ходила.
– Водичка-то есть?
– Есть, миленькие, есть. Только невкусная она, затхлая. Ну, теперь, Бог даст, повкуснеет. Здесь водичку-то теперь отчерпывать некому. Это раньше у колодца по утрам очередь. Люду-то сколько было. А еще-то поаккуратней. Бревнышко там внутри из сруба вывалилось. Приноравливаться надо. Когда ноги мало-мальски носили, я раз пять в сельсовет ходила, да толку-то. Попыталась и в этом году. Но осилила лишь к речке спуститься, а дальше почувствовала – все, Таиска, не хватит мочи у тебя. Едва домой пришла. Подъем-то больно уж крутой, – с удовольствием отводила в эти минуты душу старушка в разговоре с Марусей.
      Но Марусе долго задерживаться рядом с Таисией Петровной было некогда.
– Вот как снова буду на центральной, я тоже загляну в сельсовет, поговорю с ними. А то они наобещают, а сами... – с желанием успокоить старушку сказала Маруся и взялась за металлическую рукоятку, на которой был насажен деревянный валик. Зазвенела цепь. Потом последовал глухой стук. Ведро ударилось дном о злосчастное бревнышко, о котором предупреждала старушка.
– Ты, миленькая, не спеши. Присмотрись. И цепь-то свободной рукой чуть в сторонку. А то ненароком еще и ведро отскочит. И тогда придется к Лукьяновичу за багром идти… – не унималась Таисия Петровна.
– Приноровимся. Ты, Света, и ты, Илья, глядите на то, как я делаю, – уже говорила Маруся с детьми.
        Внимательно глядели они в колодезное зево. А там, в глубине, благодаря высоко стоявшему солнцу, были видны лица пришедших за водой.
– Ой! Как в зеркале! – негромко произнесла Света.
Ведро ударилось о водную гладь и поломалось зеркало: в ряби мелких волн удлинились, изогнулись отражения. Не сразу извлекла из колодца Маруся ведро. Дважды оно цеплялось за полусгнившее и вывалившееся бревно сруба. И лишь с третьей попытки, наконец миновав препятствие, оказалось в руке Маруси. Тухловатой была застоявшаяся вода. Но на это как-то не обратили внимания дети. С удовольствием по очереди приложились губами к кромке ведра.
        После скудного обеда, состоящего из картофельного супа и жирной до тошноты тушенки, Маруся с детьми приступила к уборке. Обметали от пыли и паутины стены, скоблили, мыли полы, выносили ненужное тряпье из сеней. Потом все вместе сходили на ферму, находившуюся как раз за огородами, набили из разваленной скирды соломы в два объемистых матраса. Один из них Маруся взгромоздила на кровать, второй разместила на полу. Между матрасами оставался еще узкий проход. Намаявшаяся за день детвора прилегла на жесткие постели: Света на кровать, а братья легли на пол.
А Маруся, заткнув тряпками в рамах не выбитые, а словно кем-то выколотые стекла-глаза, произнесла:
– Не просквозило бы кого, вот еще беда-то будет.
Потом она вышла на улицу. С противоположного конца села отчетливо до слуха женщины долетало надрывное подвывание какого-то станка.
       «Если верить Краюхину, то это Лукьянович что-то мастерит в моем доме. Разворотливый он человек. А я вот теперь живи и майся в развалюхе. Считай, что даром подсучила свой домик. Да как подошел-то, подъехал?! “Машенька, стены без присмотра год-другой, и сгниют. А за гнилушки и поллитровку никто не даст. Уступила бы мне свой дом на дрова…”. И уступила на свою головушку неразумную!» – ругала себя Маруся.
       Солнце между тем давно разменяло вторую половину дня. Теперь оно, очерчивая полукруг, с вершины постепенно стало клониться к земле.
       «Уже и до вечерней дойки рукой подать», – промелькнула мысль в голове Маруси. Ей тоже хотелось отдохнуть, но тут она вспомнила о грязных колготках и рубашках Васи.
– Дети с первого дня будут ходить неряхами? – всполошено сказала Маруся. И вскоре уже она в металлической ванне у крыльца дома затеяла стирку. Стирала Маруся быстро и с усердием. Правда холодновата была колодезная вода, но это ничуть не раздражало, её руки были привычны ко всему.
       Послышались неторопливые и несколько шаркающие шаги. Кто-то будто не шёл, а подкрадывался. Маруся выпрямилась и повернулась в сторону дороги. У распахнутой калитки, в нескольких метрах от неё, стояла первая свекровь Антонина Давыдовна.
– А я с дойки-то вернулась и места себе не нахожу. Как моя внученька там? А вы-то, смотрю, здесь уже маленько и обустраиваться стали. И домик, ну что твой цыпленок из яичной скорлупы, из полыни и травы проклюнулся. Как жизнь-то твоя?
– Вроде ничего, – уклончиво ответила Маруся и мыльной рукой смахнула со лба так и лезущую в глаза прядь волос.
– Дай бог, дай бог. Ты это, Марусь, зла не таи. Среди дороги слезать не стала. Да и люди... Им ведь что? Им бы только языки почесать...
– Это верно, мам, все так, – быстро скользнула Маруся своим наметанным взглядом по хозяйственной сумке Антонины Давыдовны, из которой торчала трехлитровая банка с молоком, рядом белели яйца, еще что-то съедобное завернуто в белую тряпицу, и громко крикнула:
– Света! Выйди-ка, бабонька Тоня навестить пришла.
       Света тихонько, почти бесшумно, выпорхнула из сеней. Без стеснения и капризов приблизилась к Антонине Давыдовне и припала светлой головой к её давно усохшей груди.
– Ты того... Не отбивайся. Мало ли что и как между родителями, – коричневатой рукой с костлявыми крупными пальцами она с каким-то огромным теплом и наслаждением гладила по волосам Свету и слезы умиления сами собой выкатывались из красноватых старческих глаз, оставляя следы на усохшем морщинистом лице. – Ты это, Светик, живу-то где помнишь?
– Помню, – качнула головой девочка.
– Так ты приходи...
– А с Васей можно?..
     Призадумалась на какое-то время Антонина Давыдовна, потом вздохнула:
– Можешь и с Васей. Я ведь одна. Коровка у меня хорошая, а молоко девать некуда. Скупщиком никто не пошел. Да и коров-то у нас здесь... Одна-две и обчелся. Так что наведывайся, не забывай бабку. А то вон, гляжу, ребрышки-то все как есть прощупываются.
– Полно тебе, мам. Не сидим голодные, – досадливо заметила Маруся, таким образом давая понять свекрови, что говорить говори, да не заговаривайся.
– Ну и хорошо, ну дай бог. Ты это, сумочку-то, Марусь, освободи. Да я пойду. Дел по дому невпроворот. Жуки эти американские всю ботву словно огнем сжигают.
– Да, жуков в этом году особенно много, – согласилась с бывшей свекровью Маруся и подхватила с земли стоявшую у ног пожилой женщины сумку.
       После ухода Антонины Давыдовны оказалось, что никто из детей так и не уснул. Теперь все они собрались к столу на первой половине старого ожившего дома.
– Вначале съедим по яйцу. Они, кажется, вареные… – стукнула Маруся яйцо о крышку добела выскобленного стола, – Ну да, точно, вареные. А это?.. – Проворно Маруся развернула тряпицу, взору всех открылись стопкой сложенные пшеничные блины: увесистые, с золотистой поверхностью, плотные и очень аппетитные. Ну, бабонька Тоня, ну угодила! С молочком блины – одно удовольствие!
– Ясное дело, что вкуснее супа, – лакомо облизнул пухловатые губы Илья.
– И мне, мама, – настырно протянул ручонку в сторону стола Василий.
     Не прошло и двух минут, как исчезли со стола блины и ополовинилась трехлитровая банка молока. Повеселели детские лица. Подобрели глаза Маруси.
– Чего-то смотрю, смотрю, и ни одной живой души?! Али уж, думаю, не сюда попала? – послышался с улицы женский голос.
     Дети как-то разом вмиг притихли.
– И Прасковья пришла, не удержалась, – произнесла Маруся, сразу же узнав по голосу свою вторую бывшую свекровь, и быстро вышла на улицу.
      Неподалеку от крылечка действительно стояла Прасковья. Она тоже пришла не с пустыми руками. В одной у неё был эмалированный бидон с подбитым бочком, в другой – узелок с яйцами.
– На-ка, Марусь, возьми-ка. Это я вам в гостинец принесла, – подрагивающие руки крутонравной и подчас скандальной Прасковьи словно отталкивали от себя бидон и узелок в направлении Маруси.
– Что не взять? Дают – бери, бьют – беги. Семья большая, кормиться надо… – без какого-либо смущения взяла Маруся съестное из рук Прасковьи.
– Это верно, трое детей для одной – многовато по сегодняшней жизни, – посочувствовала Прасковья.
– А ничего! Проживу! – повела плечами Маруся, словно дразня свою вторую свекровь: «Вот я какая! Смотри и завидуй!»
– Красуешься все?! И я была стройной, стройней тебя, а теперь вон какая – вопросительным знаком выкрутило. Ой! О чем это я? Старая, старая, а все о молодости, – спохватилась Прасковья. Потом, какое-то время, помолчав, добавила:
– Ты это, Марусь, Илюшку мне покличь.
– Чего же не покликать? Покличу. Илю-юш, к тебе бабонька пришла.
– Это что же? Давыдовна опередила меня? – с некоторой ревностью в голосе произнесла Прасковья.
– Выходит так, – ответила Маруся.
     А из дома опрометью, едва не сбив с ног мать, вылетел к бабке Илья. Но сразу в объятья старушки не бросился, а резко остановился в метре от неё.
– Так это ты и есть бабушка Прасковья?
– Она, миленький, она и есть твоя баба Проса. Ты помнишь, как нянчила я тебя? Нет, не помнишь. Был маленький, в печную печурку вмещался. А теперь вон какой, не узнать. Ну иди, иди ко мне. Дай я тебя по головочке поглажу.
       И подчинился Илья, приблизился к Прасковье. Приткнул свое личико к животу старушки. А Прасковье стало приятно. Синеватые губы в блаженстве зашептали:
       – Гусяточек-то как гонял у меня тоже, наверное, не помнишь? То-то забава для тебя. Тогда ты только что ходить научился. Чуть больше годика было. В руку хворостинку возьмешь и вот с ними: «Теги, теги!». А гусяточки у меня опять есть, хорошие гусяточки. Не стесняйся, приходи ко мне. Я ведь одна как есть. И мне так скучно...
        Следом за Ильей из дома вышел Василий и как вкопанный остановился на площадке перекошенного крыльца. Не ходила во рту у него пустышка. Она словно намеревалась вывалиться из его полуоткрытого рта на ноги, покрытые шелушившимися цыпками. А из набухших глаз мальчишки готовы были брызнуть слезы: к Свете бабушка приходила, Илья теперь тоже стоит с бабушкой, а он, Вася...
        Неловко стало Марусе. До боли жаль младшего сына. Она опустила на землю бидончик с молоком и узелок с яйцами и как-то порывисто приблизилась к Васе, а он, с невысокого, из двух ступенек, крылечка, угодил в её теплые руки.
– У всех бабушки, а у тебя нет?! Досадно. Но ты не куксись. Мама-то у тебя еще жива. Ну-ка, как ты маму любишь? Крепко... Ну, умница! Все капельки ты подобрал папы Игната...
– Будет уж тебе Игната возвышать. Что-что, а умным он никогда не был, – язвительно, с раздражением заметила прямая в своих суждениях Прасковья.
– Ну уж, мам, скажешь тоже. Кто-кто, а я своих мужей лучше знаю, – не согласилась со своей строптивой свекровью Маруся. Затем она, дав распоряжение Илье забрать бидон и яйца, не спуская с рук Василия, неторопливо зашла в дом.
       Быстро для Маруси промелькнул день приезда. Она не успела оглянуться, как уже за веко горизонта погрузилось солнце. А на подрумяненном вечерней зарею небе стали проявляться ранние звезды.
       И уже угомонились насытившиеся гостинцами дети. Братья в обнимку спали на полу. Света, свернувшись калачиком и подложив под щеку ладони, сладко посапывала на кровати, сдвинувшись ближе к стене, оставляя, таким образом, место для матери рядом с собой.
       Маруся бережно поправила изрядно выносившиеся байковые одеяла: сначала на Свете, а потом и на сыновьях, прикрывая их обнаженные плечи. Затем вышла на первую половину дома и включила свет. К радости Маруси, дом после смерти хозяйки забыли обесточить. Тускло светила засиженная мухами двадцатипятивольтовая лампочка.
– Ну ничего, не иголки считать, – успокаивая себя, проговорила Маруся и устало присела на скамейку к столу. "Вот тебе и жизнь – чужому углу приходится радоваться", – закружились мысли в голове женщины, крепко уставшей за день.
      Вспомнилось девичество, новая в то время средняя школа в селе Покровка. Высокая, двухэтажная, с большими окнами. Напротив школы через спортивную площадку располагался интернат. Это было старое, похожее на барак, щитовое помещение с голубыми стенами. Там жила детвора из так называемых неперспективных сел, как Старое Бугрище. Колхоз "Путь к коммунизму" состоял из пяти воедино слитых в начале шестидесятых годов хозяйств.
       Быстро тогда хилели обезглавленные села, а Покровка, центральная усадьба колхоза, заметно стала расти и расширяться во все стороны. Нравилась Покровка Марусе. Были там Дом культуры, больница, универмаг с кафе на втором этаже. В теплые весенние и летние дни на большой балкон выносили два-три стола, за которыми по вечерам сидели какие-то еще нестарые люди и лениво потягивали из кружек густое рыжее пиво. По всему селу порой из кафе катилась веселая музыка. Много возле универмага останавливалось проезжих машин. Покровка располагалась на удобном месте, через неё проходила хорошая асфальтовая дорога, которая связывала райцентр с другими районными городами и поселками.
– На центральной усадьбе живут белые люди, не мы – чернь, – частенько слышала Маруся завистливые высказывания бугрищенских мужиков и баб.
       Что касается интернатовской жизни, то она быстро приучала детвору к самостоятельности. Девочки и мальчики, лишенные после третьего класса родительской опеки, росли разболтанными и плохо управляемыми. В четырнадцать лет Маруся ходила так, что не чувствовала под собой ног. На неё, рослую, с вызревающей грудью, с седьмого класса стали засматриваться старшеклассники. Не терпелось тогда Марусе стать взрослой и независимой. Любила она до отбоя пообниматься с кем-либо из ребят в школьном саду. Но далеко это все не заходило.
       Хорошо памятны Марусе предновогодние дни, когда училась в восьмом классе. Почти на каждом стекле красовался белобородый румяный Дедушка Мороз под ручку с прелестной Снегурочкой. А в комнатах интерната, особенно на той половине, где жили девочки, на каждой тумбочке стояли в баночках наряженные веточки ели. В комнатах, к запахам легкого девичьего пота, туалетного мыла и зубной пасты, примешивался приятный запах хвои. И, конечно же, хотя и кончалась четверть, где отметки у интернатовской братии были не ахти какие высокие, все с нетерпением и трепетом ждали тот час, когда в просторном школьном спортзале, у большой, наряженной в разноцветные игрушки елки, начнется новогодний бал для старшеклассников.
        Девчонки девятого и десятого классов уже словно вели между собой негласное соревнование: кто будет лучше одет и кто будет самой нарядной? Подолгу многие из них простаивали перед зеркалом в бытовой комнате, любуясь собой. А те, кто был из мало-мальски зажиточных семей, учились ходить в туфлях на высоких каблуках. С завистью наблюдала Маруся за своими подругами. В их семье достатка особого последние годы не было. Её мать, Анна Заозерная, а по-сельски просто Нюра, схоронила своего мужа Николая, когда Марусе было лишь девять лет. Смерть его была нелепой. С получки крепенько выпил с мужиками да два часа поспал на снегу. На другой день не мог глубоко вдохнуть, не мог откашляться. Отвезли в больницу, там сгорел за месяц. А вообще-то Николай был мужик работящий. И дом хороший для семьи построил, и надворные постройки. И как скотника хвалили его в колхозе. Не знала особого горя с ним Нюра. А потом пришлось ей идти работать на ферму дояркой, чтобы, как она говорила, «довести до ума своих дочек». К тому времени, когда Маруся училась в восьмом классе, две её старшие сестры были уже замужем. Но от этого в доме достатка не прибавилось.
– В долгах после свадеб, как в репьях, – сетовала на жизнь Нюра. Конечно понимала Маруся мать, по возможности жалела её. А вот желание не отстать от сверстниц было, пожалуй, покрепче прочих чувств. И Маруся в канун новогоднего бала, после школы, зашла в универмаг. Долго топталась у длинной стойки, на которой на вешалках были развешаны готовые платья. Особенно Марусе приглянулось голубое с белыми полосками. «Как морячка я была бы в этом платьице», – мелькнула мысль в голове девочки, и она проглотила собравшуюся от соблазна во рту слюну. Потом не сдержалась и примерила приглянувшееся платье. Оно ей было как раз, как говорят, «по косточкам». «А что будет, если надеть пальто сверху и – ходу?..» – и такая мысль проскользнула в Марусиной голове. Но сдержалась, не рискнула на такой шаг.
– Не подошло? – спросила Марусю полная продавщица, когда она вышла из примерочной кабины с платьем в руках.
– Как раз. Отложите, пожалуйста, – как-то по-взрослому обронила Маруся.
– Если только до вечера, – учтиво улыбнулась продавщица. Заглянула Маруся и в обувной отдел. И там на её совсем тогда еще небольшого размера ногу пришлись симпатичные белые туфли. И Маруся, забывая о невыученных уроках, бросив на свою кровать в интернате портфель, быстро припустила домой, в Старое Бугрище.
       Для Нюры приход дочери среди недели был неожиданным.
– Ты что это на ночь глядя? – встревоженно взглянула на Марусю мать своими постоянно слезящимися простуженными глазами.
– Видишь ли, мам, я это… платье и туфли в универмаге присмотрела. Новый год ведь вот-вот, а мне только и впору школьная форма, – тут же впопыхах выпалила Маруся, не сводя своих жалобно-виновато просящих глаз с матери.
– И тебе деньги! А они откуда? На Покров ведь только что Клавку замуж выдала.
– Ну мам… – слезливо-просящим голосом потянула Маруся.
– Сколько же тебе на туфли и платье надо?
– Мам, и еще на колготки...
– Ну ты говори, сколько? – уже сердилась Нюра.
– Девяносто рублей...
– Ой, доченька, как много-то!.. Да видно никуда не денешься. Невеста и ты уже у меня. Поросенка-то я на базар свезла в воскресенье, думала расквитаюсь с долгами через месяц-другой... А нет, выходит придется располовинить вырученные денежки, – натянуто проговорила Нюра. Потом порылась в пахнущем нафталином сундуке и извлекла откуда-то из тряпок небольшой сверточек со всеми сбережениями.
       Крепко зажала в руке в ту минуту очень счастливая Маруся девять десятирублевых бумажек. Настроение дочери, по-видимому, передалось и Нюре.
– Ты хоть дома-то разденешься? – спросила мать Марусю, а по её лицу скользнула какая-то виновато-грустная улыбка.
– Нет, мам, некогда, побегу...
– Тогда и я с тобой, а то день-то сейчас какой – из дома выйдешь и темнеть станет. Еще кто напугает… – решительно проговорила Нюра и подошла к вешалке с намерением снять одну из фуфаек.
– Что ты, мама, я одна! – упрямо заявила Маруся.
Ей не хотелось, чтобы мать с ней шла в Покровку. Стеснялась Маруся и материнской фуфайки, и многочисленных платков на её голове, которые в магазине тут же могли превратиться в узлы-авоськи.
– Ну, хоть до полпути...
– До полпути можно, – не воспротивилась Маруся.
     ...Новогодний бал начался с шуток и поздравлений Деда Мороза, потом были всевозможные аттракционы и даже конкурс на лучший костюм. К увешанной гирляндами и разноцветными игрушками елке подходили мушкетеры с наклеенными черными усами, кривляющиеся Баба Яга и Ведьма, Кот в сапогах и зубастый Крокодил. А Марусе одна из одноклассниц одолжила бескозырку брата, который служил когда-то в Морфлоте, и она тоже вышла к елке. Окинув рядом стоявших взглядом своих разгоряченных темных глаз, весело произнесла:
– Повелительница морей и океанов.
     И это получилось у неё так естественно и просто, что тут же последовала ответная реакция:
– Действительно похожа!..
Неожиданно для Маруси Дед Мороз подарил ей куклу:
– Играйся.
Было смешно. Весело.
А нарядная елка и школьный инструментальный ансамбль будто магнитом притягивали поближе к себе от стен спортзала парней и девушек.
      Но не только одни учащиеся были на том бале. Так уж получилось, что тот памятный вечер возле Маруси увивался чернобровый Алексей Канарейкин. Линялые джинсы плотно обтягивали его длинные ноги. Он месяц назад вернулся из армии и был еще поджар, как гончая собака. Это был младший сын главного бухгалтера колхоза. Маруся помнила Алексея еще по тем годам, когда он учился в старших классах. Среди интернатовских девчонок ходила молва о том, что с ним никак нельзя оставаться наедине: он сразу же начинает целовать и раздевать. «А может это все враки? Внешне он мало чем изменился. Я его знаю, а он меня? Вряд ли!.. Я ведь была такой незаметной. Это ведь теперь... Да о чем это я? Скорее всего случайно просто Алексей оказывается вблизи меня?» – думала Маруся, бросая взгляд на парня, к которому была неравнодушна. Явно забавляясь, переместилась в противоположную сторону. Но не прошло двух-трех минут, как рядом с ней вновь оказался Алексей и заговорил:
– Веселее, веселее, а неплохо у тебя получается.
– Еще бы! – улыбнулась Маруся. Ей было непривычно танцевать в новых туфлях, но все же она, превозмогая боль в ногах, сдавленных неразношенными туфлями, отплясывала в такт музыке весело и задорно.
      В этот вечер постоянно возле Алексея крутился, по всей вероятности, его друг, Дмитрий Симбирцев. На скуластом лице этого парня постоянно лежала наглая ухмылка. Одет он был в широкие брюки и свободный свитер. От его плотной фигуры веяло расхлябанностью и полной независимостью. Он верховодил среди Покровской молодежи. Побаивались его и интернатовские парни. Некоторые из них, чтобы свободно передвигаться по селу, угощали Дмитрия после выходного дня привезенным из дома самогоном. Робели перед ним и девчонки, в том числе и Маруся. Но теперь, когда рядом был Алексей, она чувства страха не испытывала совсем.
– Елочка, зажгись! – хором кричали девчонки.
     И здесь погас свет, только огнем в полумраке шумного спортзала горела елка, перепоясанная вдоль и поперек гирляндами.
– Темнота – друг молодежи, не так ли? – вплотную к Марусе приблизился Алексей и легко обнял её за плечи.
– Ты что это? –промолвила Маруся, затаив дыхание.
– Не чувствуешь что ли? Нравишься ты мне, – шепнул Алексей, от него пахнуло вином и дымом дорогих сигарет.
      Потом Маруся и Алексей уже не отходили друг от друга. Было ощущение, что рядом с ними никого нет. Они двое. И эта праздничная елка их и ничья больше. И весь этот многоликий хоровод был затеян в этот вечер только для них. Неожиданностью для Маруси было время, когда прервалась музыка и седеющий директор школы взял в руку микрофон:
– Минуточку внимания. Завтра последний день занятий. А значит об этом забывать не надо. Еще раз с Новым годом вас всех. И по домам!
– Интернатовских прошу не задерживаться. В половину двенадцатого буду вас проверять по списку, – напомнила о своем присутствии суетливая тонкогубая воспитательница.
– Как овечек, – негромко пояснил Марусе Алексей.
– А как же? Клавдия Петровна у нас человек заботливый.
– Между прочим, это моя родная тетушка, – с улыбкой произнес Алексей.
– Ну что? Одеваться будем? – приблизился к Марусе и Алексею Дмитрий. Судя по неестественному блеску в его глазах и красному лицу, он был уже изрядно пьян.
– Можно и одеться, – протянул другу свой номерок на пальто Алексей.
– А твой? – раскинул широкую ладонь перед Марусей Дмитрий.
– У меня пальто без номерка, просто так висит, – стеснительно обронила Маруся и поспешно пошла из спортзала в сторону раздевалки. А там уже были толкотня и давка. Каждый стремился как можно быстрее заполучить свою одежду.
       «Вот и закончен бал. А я-то так его ждала», – размышляла Маруся, надевая войлочные сапоги. А туфли, в которых она только что выплясывала, нашли место в полиэтиленовом пакете, туда же она отправила и выигранную в конкурсе костюмов куклу. И совсем стало грустно Марусе, когда она надела старенькое с цигейковым воротником пальто, доставшееся по наследству от сестры. И уже не узнать было в Марусе ту недавнюю повелительницу морей и океанов.
       «Ну, чем я не Золушка после бала?» – грустно подумала Маруся. И уже в помине не было той недавней независимости и важности в её облике.
        На улице было шумно. Все еще находились под впечатлением бала. От разгоряченных молодых лиц будто бы исходил пар. И многим казалось, что звезды в небе горят ярче обычного. А вызревшая луна хорошо освещала дома и деревья. На снегу мерцали мелкие блестки инея.
– Интернатовские! Не задерживайтесь! – неистово звучал в морозном воздухе голос уже немолодой воспитательницы.
– Надо же как кричит тетушка, горло остудить не боится, – проговорил Алексей, который и здесь, на улице, вновь оказался рядом с Марусей.
– Такая уж беспокойная она у нас, – негромко проговорила девушка и взглянула на одетого в добротную дубленку парня. На голове у него красиво сидела коричневая нутриевая шапка. Но больше всего привлекали в ту минуту Марусю в Алексее его темные глаза, в которых стояла просьба: не уходи.
– Может прогуляемся? – предложил Алексей.
– Конечно, – сорвалось у Маруси.
     Потом они шли рядом по широкой сельской улице. Приятно похрустывал под ногами снег. Рука Алексея, как удав, обвила талию Маруси, а его ладонь, пошевеливаясь, лежала на её животе. Порой они останавливались и уже две руки, как два удава, обвивали Марусю. И она послушно всем телом подавалась к Алексею, сливались их губы, шершавые от мороза.
      Затем снова шли вперед, пока не остановились у большого дома. Окна в обрамлении красивых наличников смотрели на дорогу.
– Здесь я живу. Здесь мое временное пристанище.
– А почему временное?
– Так и временное. Не хочется мне навоз месить в колхозе. Может зайдем, погреёмся?
– Не знаю, – передернула плечами доверчивая Маруся.
– А что знать. Да я тебя на руках готов носить всю ночь вот так, – проговорил Алексей и Маруся, не успев прикинуть что к чему, тут же оказалась в полулежачем положении в его сильных руках. А перед её глазами засияло небо, похожее на огромную брошь, в которую искусно были вправлены бриллианты звезд и янтарный диск луны. Решительно и уверенно пошел вперед Алексей. Маруся услышала скрип калитки во дворе – это её ногой поддел Алексей. Позади остались дом, скотный двор, от которого пахло коровьим навозом.
– И далеко ты меня так?
– А уже на месте, – проговорил Алексей и нажал плечом на дверь предбанника. Из дверного проема дохнуло теплом и запахом распаренных березовых листьев.
– Мы в бане?
– В предбаннике, – бережно опустил свою ношу на широкую лавку Алексей и притворил за собой открытую дверь. А затем руками и телом придавил Марусю к лавке.
– Ты чего это? Мы так не договаривались, – воспротивилась девушка.
– Лежи-ка.
– Ну да?! – уже испуганно спохватилась Маруся.
– Как будто не знала куда шла? Будешь мне еще здесь сопротивляться, – выдавил недобро из себя Алексей и наотмашь по щеке ударил Марусю.
        И прижухла Маруся, вытягиваясь перепуганной крольчихой по длине лавки. А дальше Маруся слышала животное сопение Алексея. Он расстегивал пуговицы на её пальто, безжалостно мял, задирая вверх, подол платья, словно тонкие, сильно натянутые, струны рвались колготки. А потом там, где она испытывала все эти дни приятный сладостно-томительный зуд, вдруг почувствовала жесткое неприятное жжение. Она вжалась в скамейку. Но тут услышала голос Алексея, который уже полностью овладел её телом.
– Ну что ты лежишь как телка?..
– Первый раз я...
– Ты не мне, ты мамке об этом скажи, – без тепла, с ехидцей обронил Алексей и тут же задрожал всем телом. Эта дрожь передалась Марусе, после чего она сделала несколько судорожных движений.
       А потом они как-то оба разом притихли, обмякли.
«Зачем я здесь? – уже с досадой подумала Маруся. И то, что было для неё большим приятным таинством, обернулось стыдом. – Что я наделала?».
– Ну, отпусти теперь, – проговорила она требовательно, с холодком. И эти её слова подействовали на Алексея, и он медленно сполз с Маруси и, не включая света, начал приводить себя в порядок.
– Слушай, а ты в каком классе учишься? – застегнув на брюках молнию, поинтересовался с насмешкой Алексей.
– В восьмом.
– А мне показалось, в десятом. Серьезно я говорю, Маруся, выглядишь ты лет на семнадцать, а то и восемнадцать, – с некоторым даже испугом и настороженностью произнес Алексей.
     И это не могла не почувствовать Маруся.
– Не думал, что с малолеткой связался?
     Неизвестно, как бы отреагировал на эти слова Алексей, если бы до предбанника отчетливо не донесся стук в дверь дома и голос интернатовской воспитательницы:
– Вась, открой-ка!
– Что там стряслось такое? – последовал голос из дома.
– Алексей не приходил?
     Было слышно, как скрипнула дверь, а потом последовал голос мужчины, еще не очнувшегося как следует после сна:
– На танцах он.
– Кончились они давно. Здесь, Вась, дело такое, серьезное. Ученица там у меня живет, рослая такая, смазливая девка. А Леша-то наш тоже, вон бугай какой, кровь взыграет. И кто знает, как это все обернется. Сейчас все, кого послушаешь, то там изнасилуют малолетнюю, то там... А мне-то ведь до пенсии в тепле хочется доработать.
– Будет тебе, Клава, глупить. Мой Алешка не из таких.
– Все не из таких, – не согласилась с братом воспитательница. И здесь её взгляд лег на открытую калитку во двор и варежку с красным узором, которая еще не была присыпана инеем и хорошо просматривалась при лунном свете.
– Здесь она, – уверенно произнесла воспитательница и двинулась в сторону бани. – Маша, ты где? Здесь ли?
– Здесь я, здесь, – прытко вылетела из двери предбанника Маруся.
– Цела? Невредима?! – обрадованно произнесла Клавдия Петровна, отыскав наконец-таки свою пропажу.
– Цела, – мрачно соврала Маруся и уныло поплелась по тропинке мимо дома и хлева к дороге.
     А за спиной продолжала ворчать у бани сварливая воспитательница.
– Нашел с кем связаться, а то у нас здесь взрослых девушек нет. Или из армии тут же в другую угодить хочешь?
– Ну что ты здесь, сестрица, канитель устроила, дело молодое. И вообще, катись-ка отсюда, – вступился брат Клавдии Петровны за сына.
       После зимних каникул Маруся узнала о том, что Алексей сразу же после Нового года уехал в Москву. А Марусе почему-то теперь, по истечении времени, еще сильнее захотелось близости с ним.
        А где-то в середине января, после ужина и перед отбоем, в интернат заглянул друг Алексея Дмитрий.
– Разговор есть.
– Какой? – тут же румянец вспыхнул на Марусиных щеках.
– Письмо друган прислал, привет передает. Было там для тебя и фото.
– Где же оно?
– В котельную загляни. Я там буду, – вроде как равнодушно сказал Дмитрий и спокойно отошел к двери.
      Конечно, Маруся чувствовала какой-то подвох в приходе Дмитрия, но тем не менее, чуток повременив, направилась следом за ним в котельную, которая находилась за интернатом, в школьном саду.
      Истопника в котельной не было. А Дмитрий стоял у двери и едва Маруся переступила порог – тут же защелкнул дверь на задвижку.
– А где обещанное фото?
– Какое фото? Мне ты нужна, – ощерился Дмитрий и сгреб Марусю в охапку. Вскоре она, вырывающаяся, отбивающаяся, была на пыльном топчане.
– Что же ты делаешь?
– А то, что делал с тобой недавно Алексей.
– И ты знаешь? – усмехнулась Маруся.
– Мы же друзья...
– Ну ведь...
– Да ты не бойся, если сама, без сопротивления, я никому не скажу. Честное слово, не скажу. Один разик и все... Ну не томи... Не томи...
     А в конце апреля, когда уже сошел с полей снег и люди начали сбрасывать с плеч надоевшую тяжелую зимнюю одежду, мать Маруси в один из воскресных дней внимательно присмотрелась к дочери.
– Слушай, дочк, а ты не брюхата, случаем?
– С чего взяла?
– Живот-то вон как выкатил...
– Вроде нет, – передернула плечами Маруся, которая в те дни скрывала от матери, от подруг, учителей и воспитательницы Клавдии Петровны свои мысли. Она чувствовала, что с ней что-то происходит, и что она не одна, и что в ней зреет плод. Понимала, что надо что-то предпринимать. Порой не хотелось даже жить. Жила какими-то тайными ожиданиями и предчувствиями, что все её новогодние тайны идут к развязке. И действительно, развязка была. На следующий день мать едва ли не силой отвезла её в районную больницу.
– Четвертый месяц беременности, – такое было заключение рыжеволосой врача-гинеколога.
– А что же делать? – всплеснула руками перепуганная Анна.
– Рожать! А больше что еще могу посоветовать вашей дочке?
– А я-то сдуру ей платье, туфли... И на тебе! Осчастливила, доченька, мать. Ничего не скажешь, осчастливила… – зарыдала в голос Анна.
       Потом было своего рода расследование, с кем жила Маруся. И она, помня, что после Алексея у неё были еще Дмитрий, а потом его друг, упрямо заявила:
– Легче умру, чем скажу.
     И здесь в эту историю включились Клавдия Петровна и главный бухгалтер колхоза Зинаида Канарейкина, опасаясь за Алексея. Они-то и вышли на рыжеволосую женщину-гинеколога, которая на дому за двести рублей освободила Марусю от нежелательного плода.
     В девятый класс Маруся не пошла, было стыдно.
– Я уеду, – заявила матери.
– Так я тебя и отпущу. Дояркой пойдешь работать. А мало-мало в годы врастешь, поумнеешь, тогда дело видно будет. Мне блаже будет, если ты будешь рядом со мной, – категорично заявила Анна.
      Так и прибилась Маруся к ферме. Но дома особого мира с матерью не было. При каждом удобном случае она в пример ставила своих старших дочерей.
– Это не дети у меня, а умницы, не то, что ты. И замуж повыходили, и внучат нарожали мне. А тебя и красотой бог наделил, да толку-то. И в кого ты такая пустоголовая?!

      Давно уже умерла мать. А старшие сестры отвернулись от Маруси, будто чужая она им.
–  Ну и черт с вами, проживем и без вас, – резко встала сейчас со скамейки Маруся, вспомнившая не только школьные годы, но и сестер.
      "Что это со мной? Не думала вставать, а встала. И всегда вот так, когда чуток поволнуюсь. Уж не нервы ли? Может быть и нервы... Пора им расшататься".
– Пора, – проговорила Маруся. Потом зевнула. Потянулась. И уже намеревалась отправиться на вторую половину дома, чтобы лечь в постель рядом со Светой, как вдруг в вечерней тишине со стороны дороги услышала знакомые голоса.
– Гляди-ка, а у нашей Маши уже и свет в окнах! - это был насмешливый голос Елены.
– Ба, и действительно. Ну, глазастая ты! Может, заглянем? Мне позарез нужно поговорить с Орбитой.
      И этот голос тоже хорошо знаком Марусе. Грубоватый, деловито-повелительный, он принадлежал заведующей фермой Валентине Антипкиной. Это была невысокая плотная женщина, где-то пятидесятилетнего возраста. Постоянная нехватка доярок заставляла её работать. Нередко она и сама не только доила коров, но и выгоняла их на пастбище, ругая до хрипоты в голосе своего, тогда еще работающего пастухом, запойного мужа и не менее запойных доярок. С годами и Валентина от однообразной и нудной жизни не прочь была расслабиться. И тогда приходило к ней откровение: «А что я видела в жизни? Да ни хрена, кроме коров, драчливого буяна-мужа, колхозных собраний да планерок в председательском кабинете. А там одно и то же: "Подводит, Никитична, твоя молочно-товарная". И такое ощущение, что кто-то саму меня доить должен ради плана!».
       Было время, переводило правление колхоза Валентину в рядовые доярки. «Подумать только! Какого они меня звания офицерского лишили?!» – без внешнего уныния уходила на группу коров заведующая, которая когда-то в студенческие годы наизусть читала стихи Есенина и Блока, старалась не отставать от жизни, когда приехала по распределению сюда, в Бугрище.
        Это было так давно. Но не шли дела на ферме при новой, назначенной, как правило, из Покровки, заведующей. Приноровившаяся, приспособившаяся к данной обстановке, Валентина находила общий язык и с пьяными, и с трезвыми. А здесь стало получаться так, что по многу дней коровы стояли голодными. И тогда привозил Нефедов на прорыв женщин, работающих в правлении, а это в основном жены ведущих специалистов, непривычные к тяжелой работе. Начинались смута и ропот. Мужья высказывали недовольство: «Наши жены не рабыни...»
        И приходилось, смирив гордыню, Нефедову идти на поклон к Валентине:
– Извини, Никитична, погорячился. Не для себя, ради дела прошу – заведуй здесь вновь так, как можешь.
– Свисти уж, ради дела. Да колхозу выгодно иметь такую ферму, где в основном работает хмельной безропотный люд…
–  В чем-то ты и права. Советуют доброжелатели ликвидировать бугрищенскую ферму. А я прикинул, так мы без неё с планом на мель сядем, – уже не перечил, а соглашался с Валентиной председатель.
       Обрадовалась Маруся знакомым голосам. И, словно боясь того, что женщины пройдут мимо, выскочила в сени и открыла уличную дверь.
– На пороге обниматься не будем, зайдем в дом, а там уж тогда… – тяжело посапывая, произнесла погрузневшая за эти годы Валентина.
– Это точно. Веди нас, Марусь, в свои апартаменты, – напомнила о себе в ту минуту Елена.
     В доме Маруся и Валентина обнялись.
– Давненько, года два, а то и больше, не виделись, – растроганно произнесла Валентина и всхлипнула.
– Ты что это, Никитична? – удивилась Маруся, вроде бы далеко не слезокапкой была заведующая.
– Вот и я теперь баба одинокая. Колю-то я своего схоронила.
– Я слышала, – сочувствующе произнесла Маруся.
– Жизнь... Ну а ты как? Надолго?
– А кто знает, – уклончиво ответила Маруся.
– Да и то верно, – шумно шмыгнула носом Валентина и, выпуская из объятий Марусю, спросила вполне нормальным, без признаков стенания голосом:
– А где же твои сычаточки? Поглядеть бы...
– Погляди, – кивнула Маруся на вторую половину дома, куда через проем, в тонкой фанерной перегородке, падал свет: и на пол, на котором спали сыновья, и на кровать, на которой лицом к стене лежала Света.
– Ой, что это у младшенького такая крупная голова? – непроизвольно сорвалось у Валентины.
– Так задуман был, – недовольно буркнула Маруся. Она не любила, когда люди рассматривали её детей, а в особенности младшего, головастого, с кривыми, как рогач, ногами.
– Ну да, конечно, – спохватилась Валентина, что сказала лишнее. Потом, окинув жилище своим хозяйским взглядом, как бы, между прочим, обронила:
– А больше ничего, кроме этой гнилой халупы, не предложил Нефедов?
– Нет, просто сказал: поживи пока, там увидим.
– Ну вражина! Да здесь, если присмотреться, столько домов сейчас пустует. А вообще-то все ясно. За хороший дом колхозу раскошеливаться надо, а это облегченный вариант. А ты на свою усадьбу-то не ходила? – пытливо взглянула на Марусю заведующая.
– Была такая мысль, Никитична, а потом подумала, что зачем мне теперь попусту расстраиваться и вообще решила никогда на тот конец не ходить.
– Да и это верно. Теперь уж как есть. А я смотрю, что уже всё  кругом отмыть успела: и копоть со стен смахнуть, и пауков по углам разогнать.
– С обеда, считай, не присели с ребятами, – с некоторой усталостью произнесла Маруся.
– А я вот что скажу: какая ни какая, а все-таки хата. А значит, что и обмыть бы её не мешало. Так ведь, а? – подала свой голос до этого молчавшая Елена. И как-то стало оживленней в этом доме.
– Надо бы, да только вот на какие шиши? С этим хозрасчетом два месяца уже деньги не выдают, – посетовала прижимистая до первой стопки Валентина Никитична.
Маруся поняла намек женщин и произнесла:
– У меня, бабоньки, пусто!
– Были бы деньги, а остальное, хоть и магазина у нас нет, и время позднее, не проблема, – хитровато улыбнулась Елена.
– Ну, если так, то тогда... – на цыпочках Маруся юркнула на вторую половину. Оттуда вернулась с двумя пятирублевыми бумажками.
– А на хлеб-то хоть осталось? – насмешливо произнесла повеселевшая Валентина, по всей вероятности, от предчувствия близкой выпивки.
– А бутылки, Никитична, для чего? – отшутилась Маруся.
Конечно, деньжонок у неё было не густо. Но она бодрилась перед гостями в этот вечерний час так, как могла. Ни словечком не обмолвилась о том, как перед отъездом по дешевке сбыла дорогой золотой перстень, который был подарен Тимофеем, рослым, с виду неуклюжим детиной, едва помещающимся в кабине трактора ДТ-75. Он один, с помощью лаги и лома, ухитрялся снимать и ставить на место тракторный двигатель. Непьющий, некурящий Тимофей работал в колхозе за троих. Когда в июле начиналась вспашка черных паров и у трактористов, чтобы не выезжать в поле, тут же начинали ломаться трактора, Тимофей находился в кабине трактора по пятнадцать часов кряду. А на его сильно запыленном лице были видны лишь подернутые кровью белки крупных глаз. Угрюмо и сосредоточенно он глядел вперед на двухполосное поле – по одну сторону оно было свежевспаханным и словно заштрихованным черной тушью, по другую тонуло в желтизне цветущей сурепки. А трактор в облаке пыли был похож на ядро кометы Галлея.
        Когда солнце, достигнув своей верхней отметины, начинало клониться к земле, Тимофей оставлял кабину трактора и шел в посадки голенастых берез, принимался обедать. За раз он съедал десяток яиц, полкило сала вприкуску с зеленым луком. Съеденное запивал квасом из трехлитрового термоса. Затем приятно потягивался и сладко зевал, издавая при этом звук, напоминающий собачье завывание. Осмотревшись вокруг, доставал из кармана колоду карт, бережно завернутую в целлофан, неторопливо разворачивал и принимался медленно рассматривать карты.
– Надо же! Красота, какая! А ведь есть счастливчики, не на картах все это видят, а воочию, живьем, – шершавым крупным пальцем принимался Тимофей поглаживать карту с особо приглянувшейся ему женщиной.
      Эти порнографические карты он приобрел в туалете Казанского вокзала у спекулянта, когда был в Москве на Выставке достижений народного хозяйства. Туда его посылали в качестве поощрения за хороший урожай картофеля.
       Налюбовавшись очаровательными женщинами, Тимофей аккуратно заворачивал колоду и отправлял в карман. Про себя в те минуты ругал Старое Бугрище, в котором есть ветхий клуб, но беда: по вечерам его окна не заполняются электрическим светом, только лишь в день получки, когда кассир привозит для выдачи деньги, может быть снят с обшарпанной, исписанной крепким матом, двери ржавый замок. Почти на нет, перевелись в селе девушки и парни.
       Правда лет в двадцать пять находилась для Тимофея невеста на центральной усадьбе. Это была тонконогая рослая Лариса Матюхина, работающая на ферме зоотехником. Доходило дело до объятий, но на большее смелости у Тимофея не хватило, и ему, в конце концов, Лариса дала, как говорится, от ворот поворот.
– Извини, Тимоша, но мне нужен мужчина.
– Вот те на, а я черт-те что, выходит, – смахнул со лба проступивший пот Тимофей.
     Не без участия языкастой Ларисы прилипло к Тимофею обидное прозвище Баба-Тима. Так тракторист, которому в колхозе цены не было, превратился в объект злых насмешек.
– Ну, Баб-Тим, когда же мы тебя замуж отдадим, – острили, посмеиваясь над добродушным парнем, и в Бугрищах, и в Покровке.
      И еще бы долго такое могло продолжаться по отношению к Тимофею, не прошедшему в юные годы курс молодого мужчины, если бы не Маруся, которая по два раза в неделю прилюдно заявляла на ферме:
– Все, бабоньки, замуж выхожу.
      Но дальше слов дело не двигалось. К заявлениям Маруси все привыкли и только улыбались, когда видели рядом с ней очередного жениха из Покровки или райцентра. К двадцати годам у неё вроде появилось какое-то просветление: «Да я ведь для мужиков игрушка и не больше». Тогда-то она и присмотрелась к односельчанину Тимофею: «И что это им пренебрегают все? А так-то он плотный, массивный, руки как кувалды да волосатые. Конечно есть, что страшновато оказаться в тисках его рук. А может и ничего. Говорят же: мышь копны не боится. На него неприятно смотреть, когда он вышагивает по селу, грязный и небритый. А когда умоется, побреется, так становится даже красивым», – убеждала себя Маруся. Так постепенно у неё появилось любопытство и тяга к Тимофею.
        Потом она смогла увлечь, заманить его за село в стог сена. Крепко Тимофей обнимал, целовал Марусю, а потом им овладело волнение – коварная неуверенность сыграла свою роль.
– Мне никогда не стать мужчиной, – произнес Тимофей. Трогательно было наблюдать Марусе за беспомощным в ту минуту увальнем. И она, не зная психотерапии и других наук, принялась успокаивать его.
– Ты просто маленько оробел. С кем не бывает?.. Ты ведь сильный, ты красивый. Ты мне нравишься очень-очень. Не зажимайся, расслабься... Поцелуй меня еще разочек, поцелуй... – говорила Маруся, а губы её касались губ и щек Тимофея.
        И в какой-то момент её слова достигли цели. Поцелуем на поцелуй стали отвечать губы Тимофея. А Маруся продолжала нашептывать:
– Успокойся, миленький, успокойся. Все будет хорошо, вот увидишь. И нам с тобой будет сладко-сладко.
        И свершилось чудо. На рассвете они покинули стог.
        Добилась своего Маруся. Разбудила в Тимофее дремавшие до поры до времени силы. А сколько счастья и радости было в глазах молодого мужчины, который наконец-таки к тридцати годам обрел в себе уверенность. И уже исчезла вся его угловатость. По-богатырски расправились его могучие плечи, а лицо было не сумрачным – стало улыбчивым.
– Ну как я? – уже с видом победителя поинтересовался Тимофей у Маруси, когда они стояли у её дома и никак не могли расстаться, хотя уже рождался новый день и солнце головою младенца выкатывалось из-за горизонта, а Марусе надо было торопиться на утреннюю дойку к своим буренкам.
        Тимофей в то утро впервые в своей жизни пренебрег работой. Завел мотоцикл и укатил в райцентр. Там, в универмаге, он купил внушительного размера золотой перстень (в то время золото в продаже было свободно) с красивым камнем.
– Дороже этого не было, – солидно перед обедом вручил Тимофей вышедшей на крылечко своего дома Марусе свой подарок.
– Откупиться решил? – вдруг с грустью, принимая подарок, упавшим голосом произнесла Маруся.
– Я бы женился, да пойдешь ли?
– Ой! Надо же еще до чего додуматься! Мое разрешение еще здесь нужно! Ну дурнушка! Ну дурнушка!.. – припала к груди не менее счастливого в ту минуту Тимофея Маруся.
        Потом была свадьба. И молодожены от лишних разговоров и кривотолков покинули Старое Бугрище.
        Так Маруся и Тимофей оказались в Пензенской области. Нашлась для них работа в одном из совхозов. Маруся доила коров, Тимофею нашли еще сравнительно свежий трактор ДТ-75. Непьющий и рассудительный, он сразу же обратил на себя внимание совхозного руководства. А через год Тимофей возглавлял безнарядное звено, специализирующееся на выращивании сахарной свеклы. В то время у них уже родилась Света.
       Жили дружно. Но однажды Тимофей припозднился с работы. По чисто вымытым рукам и лицу Маруся поняла: он не только что вылез из кабины трактора. Вдобавок ко всему, исходил от него едва уловимый тонкий запах духов. И что-то дрогнуло в душе Маруси.
– Где был?
– В конторе с экономистом договор на следующий год обговаривали.
– Это с Ниной Петровной? – полюбопытствовала Маруся.
– Да, а что? – настороженно переспросил жену Тимофей.
– Так, ничего, – с тревогой в голосе обронила Маруся. Может этот случай и забылся бы, не повторись подобное с Тимофеем через неделю.
– Опять обговаривали договор? – прямо с наскока спросила Маруся едва переступившего порог  мужа.
– Опять, – смутился Тимофей и густо покраснел.
       Но сполна похождения мужа открылись Марусе летом, когда он, отправляясь в поле, надел новые трусы и майку, а заодно и свежие, без масляных пятен, брюки. Был он бодр, улыбчив, и все с предупреждениями:
– Если за день, за два не произведем междурядную обработку, то затянется свекла, гнать надо, гнать. Может даже и до темна поработать придется.
– Совсем дома последнее время не бываешь. Только спать приходишь.
– Лето ведь, Маша, – улыбнулся Тимофей. «Что-то не то», – поймала себя на мысли Маруся.
        В то время она уже знала некоторые подробности жизни Нины Петровны. По рассказам людей, она была скромная степенная женщина. С мужем развелась из-за того, что у них не было детей. Можно было бы кого-либо усыновить или удочерить, но она заявила: «Ради чего? Как у женщины – все в порядке, в норме».
       Помнит Маруся, как после ухода Тимофея она не находила себе места. Затем не выдержала, попросила соседку по квартире посидеть с дочкой, а сама быстро, сдерживая шаг, чтобы не перейти на бег, направилась к дому экономиста совхоза. У калитки во двор перевела дыхание, а затем осторожно на цыпочках приблизилась к двери в дом.
       «Дай бог ошибиться, дай бог ошибиться», – приговаривала про себя Маруся. Толкнулась в дверь – та не поддалась. «Ну и выдумщица же я!» – уже обрадовалась Маруся тому, что была закрыта дверь. Но, чтобы окончательно развеять подозрения, заглянула в одно окно, другое, да там нет никого. И уже стыдно стало за свои подозрения, действия. И стало брать опасение – вдруг кто увидит? «Ну глупая, ну глупая я! А что это окно зашторено?». И снова Маруся, крадучись, на цыпочках шла вперед, а потом тянулась всем телом вверх, отыскивая щелку между сомкнутыми плотно шторами. И щелка отыскалась. А там, в спальной комнате... И по сей день от той увиденной картины при воспоминании подкашиваются ноги.
       За накрытым столом сидел в кресле обнаженный Тимофей и штопором откупоривал бутылку какого-то дорогого марочного вина, а перед ним с двумя бокалами стояла обнаженная гладкотелая Нина Петровна. По плечам у неё были распущены густые темно-каштановые волосы.
       «Не дурак Тимофей, знает на кого клюнуть. К умной и образованной потянуло», – досадливо отметила Маруся. Нет, она не кричала на всю округу о распутстве Нины Петровны и своего мужа, а просто отпрянула от окна как от чего-то горячего. Отблагодарил Тима, за все отблагодарил. Открыла глаза на мир.
         Поздно вечером Маруся рассказала мужу все, что видела в окно, и в конце добавила:
– Хорошо проводишь междурядную обработку, молодец, научился. Не теряешься.
– Не теряюсь, да! Я же не говорю о том, сколько через твои руки прошло мужиков.
        Всего ожидала Маруся, но такой прыти, такого упрека и укора... Нет! Она не ожидала. Ведь ей все это время Тимофей казался преданным, преданней любого даже самого преданного пса. И на тебе.
         Тимофей, конечно, понял, что погорячился, сказал лишнее, коснувшись самого сокровенного и хрупкого, что было до этого дня в их непростых, сложных отношениях.
– Прости, виноват.
         Но посрамленную Марусю извинениями было уже не пронять, перед глазами так и стояли обнаженная Нина Петровна, Тимофей...
         «Нет, ни с кем я делиться мужем не хочу, он мой, выстраданный, и ничей больше», – решила Маруся. Собрала вещи, подхватила дочь и вернулась в Старое Бугрище с надеждой, что Тимофей сломя голову бросится следом за ней. Но просчиталась. Без зазрения совести он сошелся с Ниной Петровной. С её помощью окончил сельскохозяйственный техникум и давно не дышит полевой пылью. Теперь работает заместителем директора совхоза по хозяйственной части. Такова история первого Марусиного замужества.
        Долго она хранила подаренный Тимофеем перстень, а перед отъездом, когда распался третий её брак, продала. И теперь вот две пятирублевые бумажки из вырученных за него денег перекочевали в руку Елены.
– Перво-наперво дойду до Лукьяновича, у него такой самогон! Ни одна водка не годится.
– Так это он и косорыловкой приторговывает? Никогда бы не подумала! – с удивлением произнесла Маруся.
– А чего здесь думать-то? Сахар, если понадобится, сам председатель привезет – друзья. Укромный уголок здесь у нас, и не только для Нефедова, но и кое для кого из районного начальства. У нас здесь потолок в бане рухнул, благо не в субботний день, и плевать всем. Молчат. А бывший бригадир не без помощи преда такую сауну отгрохал... Говорят, что по его проекту. Идет у нас здесь разделка. Так, Никитична?– весело и беззлобно сыпала словами несдержанная в своих суждениях Елена.
– Не знаю. За людьми не слежу. Не терплю, когда кто-то и за мной начинает следить, - недовольно высказалась заведующая.
– Да, это да. Чего уж следить, когда и самой кое-что перепадает из колхоза, – ощерилась Елена.
– А ты у нас такая обиженная. Вот только три дня на работу не выходила, да в другом месте за такое... Ты вот что, Елена, не выводи меня из себя и дуй-ка в нужном направлении, пока еще не совсем поздно, – уже повелительно звучал голос Валентины. Чувствовалось, что в любом случае последнее слово здесь будет только за ней.
– Ага, Никитична, все, бегу. Одна нога здесь, другая – там. Лукьянович, он мужик уважительный: только червончиком помани, так про жену забудет, – заметила Елена и вышла из дома.
– Балаболка! – уже болеё снисходительно произнесла Валентина Никитична, а потом, широко открыв рот, зевнула, потянулась. – Не выспалась чего-то я сегодня.
– Поди с рассвета на ногах?
– Так где-то. То корову подоила и в стадо отправила. А там после обеда Нефедов совещание устроил. Домой вернулась к вечеру. Потом до лагеря дошла пешочком, а там новость – ты вернулась.
– А Нефедов ничего не говорил?
– Намек сделал: «Пополнение приняла что ли?». А я как-то так, с бухты барахты ему в ответ: «Приняла, а как же»! И не промахнулась. Ты это, Марусь, на работу-то когда? Может завтра выйдешь, а? – уже хитровато сощурив глаза, взглянула на Марусю Валентина Никитична.
– Да я только за, если есть свободная группа.
– И не одна. Нужно – две, две бери.
– Две-то группы многовато, а вот коров тридцать я бы взяла.
– У моих старушек по двадцать две, у тебя тридцать. Еще по две-три коровы дополнительно каждой доярке и никаких проблем. Месяц-другой можно жить спокойно, – вслух размышляла Валентина Никитична, радуясь тому, что теперь самой ей не надо будет доить колхозных коров.
      Уже, казалось бы, и не о чем было говорить заведующей и Марусе. Они примолкли, прислушиваясь к тишине.
     Но вот скрипнула дверь. На пороге появилась Елена.
– Ну что? – тут же встрепенулась Валентина.
– Все нормально! Поллитровочку деланки за семь рублей ссудил, – поставила на стол бутылку Елена, а потом протянула трешницу Марусе. – Сдача на хлеб.
– Годится, – проворно сунула за пазуху трехрублевую бумажку Маруся.
     Наблюдавшая за ней Валентина негромко произнесла:
– А деньжонок-то у тебя, видать, не густо.
– Росли бы они травой под домом, а то ведь... – не договорила, осеклась Маруся.
– Ой, а у Лукьяновича-то опять какое-то сборище. Два «уазика» стоят. Из сада женские голоса доносятся. Видимо после сауны охлаждаются. Любит сейчас, говорят, мужичье в бабском коллективе мыться. Вот бы, Мань, нам с тобой так же попробовать. Тебе ни разу не приходилось? – приподнято говорила Елена, а её белесые глаза так и излучали какую-то безудержную радость.
– Нет, не приходилось, – уклончиво ответила Маруся.
– Там, видать, особые бабы. А вас все больше по лесочкам да оврагам таскают, - самодовольно, с иронией обронила Валентина.
– Ну прям уж, Никитична, ни во что совсем ты нас не ставишь, – повела плечами Елена.
– Почему же?.. После Марусиного отъезда главный зоотехник района Иван Сидорович Митрейкин интересовался: "Куда же ваша чернявая подевалась?".
– Так уж и интересовался?! – словно вздрогнула всем телом и зарделась с лица Маруся.
– Губа не дура. Плешивый, пузатый, поди пенсионер уже, а себе на молодую зуб точит, – откровенно рассмеялась Елена.
– А что ему не точить, переработал, что ли, за свою жизнь-то? Это здесь наши бугрищенские мужики сдуру поугрохали себя. А те, что при должностях хороших, и пить могут, и жрут как боровы, и за бабами до седых волос бегают. Да что я говорю... Разливай, Елена! – дала распоряжение Валентина Никитична. И уже хорошо чувствовалось, что центром этой небольшой компании является она и все здесь зависит от её настроения. Услужливо Маруся выставила на стол днем до хруста промытые стограммовые стаканы, остававшиеся яйца, лук.
– Никак свекрови уже подкармливают? – с усмешкой на лице заметила Валентина Никитична.
– Приходили навестить, – уклончиво ответила Маруся, а сама подумала: «Надо же, а мой приезд начинается с выпивки. Господи! Смогу ли остановиться?! Смогу ли?».
      Забулькал по стаканам самогон. Маслянисто-ласковыми были глаза у Валентины и Елены. И лишь до первой стопки за встречу немного грустными у Маруси. А потом ей стало хорошо и тепло на душе. И многие дневные заботы словно отступили.
– А может еще одну? Не знаю у кого как, а у меня ни в одном глазу, – сделала предложение Валентина Никитична.
– Не мешало бы, – подмигнула Елена подруге.
– А! Гулять так гулять, – махнула рукой Маруся. Метнулась на вторую половину дома, прибавив к трем рублям пятирублевку, она снова протянула деньги Елене.
– Вот это по-нашенски, – потерла рука об руку заведующая. Разошлись женщины во втором часу ночи. Смутно Маруся помнит, как разулась и легла в постель рядом со Светой. И кто знает, сколько бы она проспала после дороги, не раздайся барабанный стук в дверь. Открыла глаза. В доме уже было светло от проникающего через окно уличного света.
«Это за мной на работу», – смекнула Маруся. Во рту у неё было сухо, в голове стоял неприятный шум.
– Иду, – хриповато после сна выкрикнула она, накинула на себя рабочий халат.
– Мам, к нам кто-то стучал? – спросила проснувшаяся Света.
– Да, это за мной. Когда проснетесь, что-нибудь поешьте здесь без меня.
– Ладно, поедим, – привычно обронила Света, поудобнее укутываясь в одеяло.
      По пути Маруся ухватила со стола пустые бутылки и загнала их в сенях в задний угол.
      «Как бы не сорваться. Деньги-то по возвращении надо Свете отдать, а то… – поежилась от этой невеселой мысли Маруся. А здесь как раз вновь повторился упрямый стук в сенную дверь.
– Кто там?
– Мишка-тракторист. За тобою Никитична просила забежать.
– Разбарабанился! Иду, не глухая, – пробурчала Маруся.
     А на улице было уже светло. Солнце выкатилось уже почти вровень с верхушками лозин и ветел. Утреннюю тишину рвал на клочья тракторный рокот. Было свежо.
– С похмелья что ли? – как-то просто, даже по-свойски, спросил Михаил.
– С чего взял? – протестующе заявила Маруся.
– А то по глазам не видно, – невозмутимо отреагировал на слова Маруси Михаил.
     Она проворно перевалилась через борт в тракторную тележку, где её услужливо поддержала за плечи Елена, успевшая шепнуть:
– Как башка?
– Тяжелая...
– У меня тоже...
     Прохладно было в то раннее утро ехать в тракторной тележке. Густым туманом окутана речка. Её водная поверхность казалась не холодной, а наоборот горячей, исходил от неё вовсе не туман, а теплый молочный пар. Неторопливо ехал трактор. Было такое впечатление, что тракторист в задумчивости приостанавливает на какие-то мгновения перед каждым ухабом, а была бы такая возможность, так он брал бы как спичечную коробку в широкие ладони трактор вместе с тракторной тележкой и переносил их на новое место.
– Что это такое с Мишкой стряслось? То летал как угорелый, того и гляди, что вылететь за борт, а это... – с недоумением спрашивали друг друга женщины.
При въезде в лагерь высился старый бревенчатый сарай. Был он небольшой и тесный. Внутри стояла железная кровать с засаленным до землистого цвета матрацем, обшарпанный стол, а пол был сплошь усеян окурками. Уборка производилась в нем от случая к случаю. В этом сарае находилась ночная сторожка. Сейчас как раз оттуда вышел поджарый мужчина с узким, давно не бритым, лицом. Несмотря на июнь, на нем была надета старенькая, с засаленными полами, фуфайка, голову покрывала армейская шапка.
– Явились, – проговорил он, всматриваясь в приехавших женщин.
– И не одни, а с новой работницей, – сделала сообщение Валентина Никитична.
– Маруська?! Надо же! Заразюка, не меняешься, – коснулась улыбка синеватых губ сторожа.
– Можно подумать, Андрей, Ленка твоя меняется, – в свою очередь улыбнулась и Маруся мужу подруги.
– Да и Ленка еще в теле, – не отрицал Андрей.
– А сам-то ты как?
– Так вот. Отхватили зимой полжелудка. Теперь в сторожах, на легкой работе. А легкая, какая она легкая?! Дома-то что-то и горяченького перехватишь, а здесь, говорю, хотя бы газовую плиту поставили, только кому это надо...
– Да у вас же была здесь электрическая!.. – возмутилась Валентина.
– С месяц как сгорела. Как будто не знаешь?!
– Уж и сторожа с претензиями, – язвительно обронила Валентина, а затем спросила – все нормально здесь у тебя?
– Вроде да, – с некоторой обидой в голосе произнес Андрей и поджал губы.
     В животноводстве он работает с пятнадцати лет. Зимой подвозил на лошади корма скоту, а летом пас стадо. Готовил кнут себе зимой и к этому лету, да беда – прободная язва бросила его на целый месяц на больничную койку. А теперь вот полгода числится в ночных сторожах.
      Конечно раньше надо было бы Андрею обратиться в больницу, да не шел он, а все лечился самогоном и водкой. Когда и этого не было, то в ход шел одеколон.
– Что уж ты так? – покачивала головой Елена.
– Как выпью, так мне легче, – утверждал Андрей.
       Несколько лет кряду испытывал в желудке боли. И постепенно из рослого здоровяка превратился в чахлого и худого мужика. Одна тень осталась. Совсем исхудал, обессилел. «И живем мы с ним как монах с монашкой», – порою изливала душу перед людьми Елена. Когда-то Андрей мог и прикрикнуть на жену, осадить её в разговоре, а теперь глядел на Елену сквозь пальцы. А она могла позволить себе гульнуть с подвернувшимся мужчиной. Особенно летом, когда появлялись в колхозе шоферы, которых через военкомат отзывали с гражданки на период уборочной страды. Их, переодетых в солдатскую форму, именовали не иначе как «партизанами». Дней на несколько она могла исчезнуть из дома. А потом, появившись перед взором Андрея уставшей и заметно похудевшей, говорила, потупив взгляд:
– Ошиблась...
– Шалава! Гулена! А то своего тебе мужика не хватает, – поносил на все село Андрей жену, таким образом подчеркивая, что и он имеет какое-то отношение к ней, в доме же вел себя по-иному. – Ты уж особо-то не обижайся. Для приличия я так, для острастки...
– Ладно уж тебе оправдываться-то, – стыдливо отводила от мужа глаза Елена. На том и кончились у них ссоры. И вместе они, как ни в чем не бывало, начинали заниматься маленькими внучатами, которых привозила им в летнее время их замужняя дочь.

4

       Группа коров, за которыми теперь должна была ухаживать Маруся, находилась как раз в конце длинного вытянутого вдоль реки навеса.
– Твои, – негромко проговорила Валентина Никитична.
       Внимательно всматривалась Маруся в своих буренок. Были они все разношерстные и непонятно какой породы.
– Ой, да ты мне, Никитична, весь хабур-чебур сбываешь. Что людям негоже, то мне?! – подавленным голосом произнесла Маруся.
– А чего же ты хотела? Для того чтобы хорошая группа была надо долго и много работать, а не летать. Вот так вот, голубушка, – сделала вывод заведующая.
– Что же, спасибо и на этом, – разобиженно вздохнула Маруся. Затем она вместе с заведующей направилась в подсобку, где хранились доильные аппараты. Они были расставлены на стеллажах. Там, на вбитых в стойки гвоздях, висели халаты. Бетонный пол был сырым и грязным. Неприятно пахло затхлым молоком. С потолка свисали липучие ленты, сплошь покрытые дохлыми мухами.
– Те два аппарата, что в углу, твои. Смотрю, паутиной их затянуло. Ну ничего... Ты это, дойди до речки, промой хорошенько, – распорядилась заведующая.
       По территории летнего лагеря разлился монотонный гуд компрессора. Началась утренняя дойка.
       Вдоль навеса неторопливо шел Михаил, который, помимо работы на тракторе, еще и обслуживал доильную установку.
– Все нормально? – спрашивал Михаил у каждой доярки. Приблизился и к Марусе. – Ну, а у тебя как здесь?
– Как видишь, – уклончиво ответила Маруся.
       Где-то в середине дойки к Марусе подошла Елена.
– Ты с этими коровами заканчивай, а после пойдем, поможешь несколько мешков комбикорма бросить на тракторную тележку.
– А кому?
– Не мне же. Ясное дело, Никитичне. У нас здесь одна хозяйка.
– А у неё что, пупок развяжется? – насмешливо обронила Маруся.
– Ладно уж, пусть тешится тем, что она заведующая и кем-то еще командовать может. Да не за так ведь. Чай бутылочку самогона нальет.
– У неё откуда?
– Плохо ты Никитичну знаешь. У неё ведь, как и у Лукьяновича, тоже она не переводится. Правда все матушкой прикрывается: «Парочку бутылочек в гостинец прислали». А ведь лжет, как ни зайду к ней, так все у неё там стоит сивушный запах.
       Кладовка для хранения комбикорма, которым во время дойки подкармливали коров, а также задабривали, чтобы они во время доения вели себя спокойнее, находилась там же под навесом. Войти в неё можно было как со стороны загона, так и со стороны дороги. Там тоже была дверь, через которую можно было не только что-то внести, но и вынести без лишних, посторонних глаз.
       К самой двери Михаил подогнал тележку. В ту же минуту, перегибаясь от тяжести увесистого мешка, вышли женщины.
– Аж в пот шибануло. С утра и такое наказание, – произнесла Елена. Её лицо от натуги покрылось красными пятнами.
       Михаил покинул кабину трактора, живо приблизился к женщинам и, словно под спину человека, запустил под мешок свои руки.
– И раз...
       Мешок как-то легко и просто влетел в тракторную тележку.
– Ну Мишка! С виду тощак, а силища из тебя дуром прет, – подивилась Елена.
– Это чего!.. Мне бы сейчас с таким мешком как ты повозиться...
– В чем же дело?! – враз встрепенулась доярка. Маруся напротив потупила взгляд и произнесла:
– Пойдем, Лена, за следующим...
       Когда шестой мешок обмякшим нутром комбикорма развалился на тракторной тележке, появилась заведующая.
– Ну, спасибо вам, девки, в долгу не останусь...
       Дорогой Валентина Никитична ни с того ни с сего спросила Мишку:
– Жениться-то еще не надумал?
– А на ком?
– Это верно, не на ком… – согласилась заведующая, но потом насмешливо добавила, – На Маньке Орбите. Чем не невеста? Она столько уже вашего брата из Бугрищ поутаскивала.
– Ну уж, выдумаешь тоже, – с усмешкой обронил Михаил.
       Неприятен ему был насмешливый говор Валентины Никитичны. На этом их разговор прервался. Молча погрузилась в свои думы заведующая, а на Михаила невольно нахлынули воспоминания. Обычно он их гнал от себя, как иная хозяйка гонит со своего огорода соседских, случайно залетевших, кур: «Кыш отсюда, окаянные! Кыш!», но на сей раз он этого не делал.
       Досадный случай когда-то произошел с Михаилом. Семь лет назад ему, молодому механизатору, вручили в райвоенкомате повестку о призыве в армию. В Покровке встретил бывших одноклассников, да и подвыпили крепенько с ними. А затем очень уж им захотелось отведать шашлыка. Пришли хмельные на Покровскую овцеферму. Там и перехватили горло первому попавшему барану. Отара шумно поднялась и словно белесой волной перекатилась в противоположную сторону загона. Потревожена была тихая темная ночь. Докатился шум и до слуха сторожа Степана Тамелькина, который в бытовке зимней овчарни дремал, вытянувшись на жестком дощатом топчане.
– Что там еще такое? – тяжеловато поднялся с топчана приземистый, с щетинистым лицом и вечно припухшими глазами сторож. – Ну вот вроде бы и улегся шум.
        Степан стал вспоминать только что снившийся сон, в котором к нему, пожилому человеку, на колени усаживалась молоденькая, лет девятнадцати отроду, девушка и даже дышала в лицо и тянулась губами к его губам для поцелуя. «Что бы я с ней делал, не прервись сон?» – начал размышлять сторож, и поползла улыбка по его обрюзгшему, как гриб, лицу. И, если бы не переполненный мочевой пузырь, Степан вновь бы улегся на топчан, но здесь поневоле надо было выходить на улицу. И он, прихрамывая – на левой ноге вместо ступни у сторожа был протез, то осталась коварная отметина войны – вышел из овчарни.
        Друзья Михаила, почувствовав неладное, поспешили, пригнувшись, укрыться за отарой овец.
        Михаилу же хотелось быть отчаянным и смелым. Утратив всякую осторожность, он взвалил барана на плечи и крикнул друзьям:
– Теперь в крови весь уделаюсь... Лучше бы уж живого тащить...
Без труда сторож узнал по голосу старобугрищенского Михаила, которому в седьмом классе во время летних каникул комбайнер, как своему помощнику, самостоятельно давал выводить в поле комбайн. Тогда смотрели на Михаила как на маленькое диво. Ведь в роду Краюхиных и в помине не было механизаторов. Так что рос Михаил в колхозе у всех на виду. Да и после школы он один из немногих сверстников остался работать в колхозе трактористом.
– Повадились, ночи не пройдет, чтобы кто-то не наведался, – без страха Степан подкандылял к Михаилу и вцепился обеими руками в шерсть барана.
       «Не унести», – понял Михаил и выпустил из рук свою ношу. Сторож не предвидел этого и навзничь вместе с бараном упал и ударился затылком о край деревянного корыта, из которого поили овец.
       Застонал Степан Тамелькин. Неутешительным был потом диагноз врачей: тяжелое сотрясение мозга.
       Михаил, вместо того чтобы оказать человеку помощь, снова взвалил барана на плечи и, покачиваясь, пошел в сторону Бугрищ. К утру он был дома.
– Принимай, батяня, на проводы мяса как раз хватит.
– Оголодал что ли? А то свою бы овечку прирезать не осилили? – тогда недовольно качал головой Семён Павлович. Но тут же шум поднимать не стал, поразмыслив: «Барана не оживишь, а армия все спишет. Может пронесет». Отец не захотел выставлять на позор родного сына, да и самому ему было не с руки позориться. Давно в селе никто не придерживался библейского «не укради». Наоборот, бытовало мнение, что в колхозе всего всем хватает, ведь столько лет уже все, что под руку попадет, несут, тащат, и всем всего хватает.
        Но не пронесло у Краюхиных. Рано утром к их дому подъехали председатель с участковым милиционером.
        Михаил, усвоивший уличный мальчишеский кодекс чести «сам погибай, а товарищей выручай», всю вину взял на себя.
        Дружки Михаила остались в стороне, а он получил пять лет строгого режима: приписали еще десяток недостающих баранов, эмоциональный сторож говорил на суде о том, что такого злодейства он не испытывал на себе даже во время войны.
         Так вместо армии он оказался в тюрьме. Два года назад Михаил вновь объявился в колхозе. Того злосчастного барана вспоминали, но так, ради шутки. А вот что касается Михаила, то он во хмелю поносил жизнь на чем свет стоит. При этом кривились изгибы его черных бровей, серые глаза становились холоднее льда.
– Правды не было и нет. Мне за зачуханного барана пятерик влепили. А люди вместе со мной сидели, тысячами на гражданке ворочали, и с них та же плата, что и с меня.
        На усадьбе Валентины Никитичны Михаил не спрашивал, куда выгружать комбикорм, а по привычке подкатил тележку к кирпичному вместительному сараю. Внутри там стояли объемистые ящики, обитые кровельным железом.
Открывая замок, завфермою принялась сетовать:
– Опять мои трех поросят взяли. На кого надеются не пойму. Кормов-то надо сколько?
        Не понимал Михаил в ту минуту, то ли ругает Валентина Никитична живущих в райцентре зятя и дочь, то ли таким образом гордится ими.
        Не составило трактористу большого труда выгрузить несколько мешков комбикорма. В летний лагерь он возвращался не с пустыми руками, а с бутылкой самогона.

5

        Марусю после отъезда Михаила охватило какое-то легкое приятное томление. И уже с приподнятым настроением она продолжала доить коров. Потом стала жадно прислушиваться и ждать, когда к гуду доильной установки примешается тракторный рокот. И это произошло в самом конце дойки. Михаил появился на ферме, прошелся под навесом.
– Ну, все нормально?
– Надо думать. Кто за моториста-то? – льстили Михаилу женщины. И он, преисполненный важности, двигался дальше. Приблизился и к Марусе.
– Как? Получается?
– Конечно, – промолвила Маруся и вскинула на парня свой неравнодушный взгляд запоминающихся глаз.
– Коровы у тебя – дерьмо. Их бы на мясокомбинат сдать, а не держать для поголовья.
– Это верно. Считай, что сейчас тридцать коров подоила, а молока с полцентнера не будет. Это лето, а зимой что с них возьмешь?
– Не отчаивайся. Может кто-нибудь из старух уйдет и тебе подфартит. Это, Марусь, я сейчас отойду, а ты следом за мной в компрессорную, у меня там уже Ленка сидит. Помираю, говорит, – повел себя Михаил с Марусей просто и легко, будто они не один час, а несколько лет кряду терлись здесь, возле этих коров.
– Вчера приезд мой обмыли маленько.
– Это надо. А я тоже вчера до обеда болел. Чуть не сдох. Ну, ты давай, подходи, мы там, – с этими словами Михаил развернулся и пошел в сторону компрессорной.
        Но следом за ним Маруся не пустилась. И не потому, что не хотелось, а просто утренняя дойка уже подходила к концу и доярки уже шли промывать ведра и доильные аппараты. «Повременю», – наперекор своим желаниям решила Маруся.
        Но вот уже и у неё подоены все коровы. Смолк гуд компрессора. Маруся, сдав остатки молока, двинулась в сторону речки, берег которой был так вытоптан, что не было видно ни одной живой травинки. Зато противоположный берег утопал в буйной зелени густо разросшегося ивняка. Над речкой уже развеялся туман. Вдали, в лучах утреннего солнца, водная гладь казалась лакированной.
– Благодать-то, какая! – поставив на землю ведра, произнесла Маруся и сладко потянулась.
– Мужичка бы еще, да? – услышала она за своей спиной голос Елены, которая к этому времени не только управилась со всеми своими делами, но и успела побыть в компании Михаила.
– Не мешало бы, – отшутилась Маруся.
– А там тебя Мишка ждет, обещала, говорит, а не идет, – с веселым недоумением глядела на подругу Елена.
– Не могу я. Вчера выпивка, сегодня с утра. Между нами, боюсь я пить. Не неволь меня, понимаешь? Не неволь... – говорила Маруся, а по телу прокатился неприятный озноб, на лбу появилась холодная испарина.
        Произнеси Елена в ту минуту еще одно слово и Маруся пошла бы следом за ней в сторону компрессорной. С желанием, с жадным наслаждением опрокинула бы стопку-другую самогона. А потом? Потом в этот день Маруся бы уже не остановилась. Последнее время эту свою слабость она знала хорошо. Но, как могла, скрывала её от окружающих. После последнего развода она две недели не могла войти в норму. Но это после развода.
– Ну, как знаешь. Нам с Мишкой больше достанется, – наконец после некоторого молчания с радостью в голосе сказала Елена и поспешила туда, в сторону летнего лагеря.
        А к Марусе пришло какое-то приятное облегчение: «Ну слава богу, пересилила себя. Пересилила». Вновь она повернулась к реке. А там, как раз напротив, по самой середине важно плыли два белых гуся. Сквозь чистую воду были видны их плавно шевелящиеся красные лапы. А следом за взрослыми тянулись беспокойные полуоперившиеся гусята.
       Когда Маруся вернулась домой, дети уже не спали. Все трое выбежали к самой дороге ей навстречу. Младшего она подхватила на руки.
– Когда же ты, Вася, у меня от пустышки отвыкать будешь?
– Я – шофер, – выхватил изо рта пустышку мальчишка.
       Вчера по этому поводу Маруся рассмеялась при Семёне Павловиче. Сейчас же ей было не до смеха. Три года уже Василию, а он знает всего несколько слов. И на это обратил внимание даже Илья.
– Наш Вася как попугай, заладит одно и то же слово – и ни с места.
– Ну ты, Илюш, скажешь! – высказала несогласие с сыном Маруся. Она понимала, что с Василием что-то не то, но обращаться куда-либо не торопилась – было страшно. – Вы хоть что-нибудь перекусили? – поинтересовалась она у детей.
– Молоко с блинами доели, еще по яйцу вареному съели. А Илья подошел, глядь – стакан, думал вода и выпил, а там самогон. Как начал морщиться... Я перепугалась, – живо сообщила Света Марусе о приключении.
– И что же было?
– Спроси его...
– Легко стало, песню начал петь...
– Какую?
– Вот цветет калина в поле у ручья, – громко запел Илья.
– Твоя, мам, любимая, да? – ласково произнесла Света.
– Любимая... Эх вы, мои безобразники, – проговорила Маруся и уже намеревалась двинуться к дому, но послышался знакомый женский голос:
– Маруся, постой минуточку. Это к тебе я.
       Маруся повернулась на голос. По дороге торопливо шла низкорослая женщина с высокой старомодной прической. В ней Маруся сразу же узнала Полину Ивановну Борькину, учительницу начальных классов. В свое время она учила и Марусю. Много приятных воспоминаний сохранилось у неё о первой учительнице, по сей день помнит Маруся то, как выделяла её Полина Ивановна, даже ставила в пример перед остальными учениками: «Аккуратности и прилежанию вам надо бы поучиться у Заозерной». Правда нервы у Полины Ивановны были неважные. Если долго кто-то из учеников не мог понять тот или иной материал, она могла и указкой щелкнуть, и мелом на затылке поставить точку: «Какая же тупость, ваша светлость». Но знания у её учеников были неплохие, о чем частенько говорили учителя Покровской средней школы.
– Ой, Маруся, а я вчера услышала, что ты вернулась. Верю и не верю. Дай хоть обнимемся с тобой. Ты надолго или как? – быстро заговорила Полина Ивановна, пристально всматриваясь в Марусю и детей своими небольшими голубоватыми глазами, к которым со щек уже тянулись мелкие лучики морщин.
– Трое детей. А с замужеством опять не повезло, – вздохнула Маруся и поставила сына на землю.
        Учительница и её бывшая ученица обнялись.
– Вы-то как?
– Живу помаленьку. Старшая Марина моя за военным замужем была, развелась, потом за врача вышла и опять неудачно. Я уж, грешным делом, тебя вспоминаю. И умом была ты не обделена, и внешностью, а ведь поди, купи счастье за рубль двадцать.
        Обменявшись несколькими фразами с Марусей, Полина Ивановна стала внимательнее присматриваться к детям, а потом как-то непроизвольно произнесла:
– Что-то они у тебя такие синенькие, едят мало?
– Какие уж есть, на базар не весть, – болезненно отреагировала на вопрос учительницы Маруся и насупилась.
– Ой! Или обиделась? Ничего, Маруся, ничего. Здесь бабушки, они своих внучат подпитают. Так Свете-то сколько сейчас лет?
– Девять.
– Два класса кончила уже? Да? – тепло, с улыбкой, чуть откинув голову назад, смотрела на девочку Полина Ивановна.
– Да, закончила, и без троек...
– Умница! – одобрительно качнула головой учительница. – А сколько же годков Илюше?
– Шесть...
– Вот и хорошо! Света в третий класс пойдет, а Илюша в первый, а там и этот большеголовый подрастет. Так ведь? – попыталась коснуться волос Васи учительница, но он отпрянул от руки незнакомой женщины и крепко прижался к ноге матери.
– Подрастет и Вася, а как же, – положила на угловатое плечо сына свою ладонь Маруся.
– Значит вернулись. Вот молодцы. А я ведь думала, что все, некого учить. Последнего ученика в мае этого года выпустила. Внука Евдокии Петрунькиной. Тоже не повезло. Что ни человек, то обязательно с какой-то трагедией да связан. Вот и Евдокия... Думала ли она, что дочь и зять попадут в аварию, а их сын один-одинешенек останется. И Евдокия едва ноги волочит. Если бы не внук, то давно бы умерла. Кругом одни несчастья. А мне работу в пятнадцати километрах отсюда предлагали, в Новоселках. Ну а теперь я спокойна, теперь мне и здесь работы до пенсии хватит, так ведь? – подмигнула выглядывавшему из-за ноги Маруси Василию Полина Ивановна.
       Мальчишка между тем осмелел и, вытащив пустышку изо рта, выкрикнул:
– Я – шофер!
– Вот и хорошо, а то у нас один тракторист лишь и остался Краюхин Миша. И то, долго ли проработает? Пьет безбожно.
– Я – шофер, – вновь произнес Василий.
– Хватит тебе, – нервозно одернула мальчишку Маруся.
– Э-э-это хорошо, если шофер, – протяжно, нараспев произнесла Полина Ивановна. – Что же, побегу до Покровки, а там на автобус и до Полянска. Работу, видите ли, мне подыскало РОНО. Вот уж обрадую. Меня куда-либо переводить никто не имеет права, пока в селе имеется хотя бы один ученик.
       Больше ни на минуту не задержалась учительница возле Маруси, что ничуть не обидело её, а наоборот – она была довольна тем, что прервались расспросы Полины Ивановны о жизни и детях.
       А солнце поднималось все выше и выше. Выпрастывался день. Тепло постепенно поглотило утреннюю прохладу. Исчезла с широкополых лопухов и крапивы роса. На голубом небе кучерявились редкие прозрачные облачка. Набегая на солнце, они не затеняли его, а просвечивались насквозь, как марля.
– Опять денек погожий будет, – произнесла Маруся и, сладко зевнув, потянулась.
– Мам, а мы будем работать? – поинтересовалась Света.
– Конечно будем. За нас ведь никто сюда не придет и ничего не сделает. Нам только на себя и надо надеяться, – ответила Маруся.
        За завтраком доели яйца. Молоко уже успело подкиснуть, потому было не очень-то вкусным. С неохотой его потягивали из алюминиевых кружек Илья и Света. И даже Василий, который был неразборчив и неприхотлив к любой пище, морщился. Маруся, чувствуя то, что дети едят без аппетита, успокаивала их:
– Ничего, мне бы вот грелочку литра на два или три, тогда я с каждой дойки парное молочко носить буду.
       После завтрака Маруся вновь работала с детьми в палисаднике перед домом. Там она себя начала ловить на мысли: «А что если взять да грядки сделать?».
        Не откладывая на потом, отыскала в полуразвалившемся захламленном сарае пару ржавых лопат и щербатые грабли.
        Копать было тяжело. Корни травы основательно оплели землю. За работой Маруся не заметила того, как солнце докатилось до темечка неба. Послышалось урчанье трактора. А вскоре у калитки объявилась Елена.
– А ты, видать, и про дойку забыла?
– Увлеклась, – улыбнулась разгоряченная Маруся и тыльной стороной ладони, которая была относительно чистой, провела по влажному гладкому лбу.
– Что делать-то собираетесь?
– Огурцы посею, редиску. Там, может, и морковку потолкаю.
– А если бы в августе здесь объявилась?! – рассмеялась Елена.
– Все равно что-нибудь бы да посадила. И что-нибудь бы да выросло, – отшутилась Маруся.

6

       Дни стояли теплые. Село было пропитано запахом подсыхающего сена. Поочередно Маруся в перерывах между доек ходила помогать готовить корм то одной свекрови, то второй. Помогала вывезти с луга сено и Валентине Никитичне. Света и Илья особых хлопот уже не доставляли: то отправлялись на речку, прихватив с собой Василия, то в близлежащий лес за ягодами. А вот к бабкам старались уйти поодиночке. Василий уход сестры и брата воспринимал спокойно. Ему достаточно было в доме сказать «жди» и он ждал, уставив свой взгляд в одну точку.
       Правда Света, если не шла к бабушке, постоянно брала с собой младшего брата. Для неё он был живой куклой. Привечать начала с первых же дней Свету и учительница.
– Давай-ка, Света, мы класс с тобой покрасим, чтобы и в нашей школе первое сентября Первым сентябрем было. Ты знаешь, я так в детстве любила после каникул в школе запах краски! Все мне казалось каким-то сказочным, праздничным и обновленным.
       И Света с удовольствием приходила в маленькую тесную школу, когда-то она была поделена на два класса. Теперь же один из классов служил дровяником. Было время, когда учились в этой начальной школе в две смены. Была, кроме Полины Ивановны, еще учительница. Давно это было. О том времени остались воспоминания. И если бы не вернулась Маруся с детьми, то быть бы школе зимой занесенной снегом до самой крыши.
        Дом у церкви вплеснул в Старое Бугрище явное оживление. Как ночные бабочки слетаются на свет лампочки, так и к Марусе по вечерам на огонек стали заглядывать от одиночества, скуки и однообразия сельского быта, разделавшись с домашними делами, Валентина и Елена. В свободное от дежурства время приходил Андрей Рассохин. Завсегдатаем вечеринок стал и Михаил.
       Собравшиеся в доме люди для так называемого поднятия жизненного тонуса покупали пару бутылок самогона. Так уж повелось, что гонцом за горячительным была Елена. После выпивки начинали играть в карты, порой в подкидного, а иногда, под мелочь, в буру или девятку.
        Когда надоедали карты, включались в жаркие споры о политике. Первая роль в спорах принадлежала Андрею Рассохину. После операции он еще продолжал держаться: не пил, не курил. В дни съезда народных депутатов СССР не расставался с транзисторным приемником. От строчки до строчки читал газеты: районку и «Советскую Россию». Напичканный всевозможной информацией, он в своей компании производил впечатление человека знающего и осведомленного во многих государственных делах. Обычно, с явным намерением втянуть Андрея в спор, к нему незаметно, исподволь, подкатывала с тем или иным вопросом Валентина Никитична.
– Что там, Андрюша, в мире новенького?
– Во всем мире что происходит, того не скажу, а вот на съезде, мне так и казалось, что кто-то возьмет и бросит: «Партия! Руки прочь от народа!».
– Но-но! Партиец партийцу рознь. Я четверть века в партии. Так скажи, чем я провинилась перед тобою и всеми здесь сидящими? – требовала объяснения у Андрея заведующая.
– Да хрен на вас... Вам всем хочется в милочки...
– Это как? И на меня, выходит? Да я в техникуме с работами Маркса и Ленина знакомилась...
– Вот и дознакомилась. Поставили Россию на колени перед Западом.
– Да что ты знаешь! Ты же всю жизнь с моим Колею в одних и тех же лужах ползал, а теперь корчишь из себя неведомо кого.
– Я стране экономическую помощь оказывал. Она за счет нас с Николаем только и существовала. Если бы мы не пили, то у нас бы и ракетам неоткуда было взяться.
– Ну а еще чего выдумаешь? – насмешливо тянула голосом Валентина.
– А то, не будь колхозов сталинских, то я, быть может, был бы фермером с полумиллионным состоянием.
– Ой, что дурак-то мой заливает? Фермером он был бы. Да, спасибо хоть на пятом десятке телевизор подержанный за тридцатку в магазине купить осилил, - потешалась Елена над своим политиканствующим мужем.
– Не конфузь, жена, Андрей знает, что говорит, – старался пресечь Рассохин насмешницу жену.
       Любопытно было слушать Марусе такие споры. Она ведь уже забыла, когда последний раз держала в руках газеты. Однажды спорщики зашли слишком далеко, казалось, что вот-вот набросятся друг на друга. И здесь не выдержала Маруся, сказала:
– Чего уж не пригласить лектора из Полянска? Пусть бы он и поведал, что в мире происходит. А то слушаем Андрея – вроде он прав, говорит Никитична – она права...
– Гляди-ка, а Манька тоже политиканкой заделаться хочет, – съехидничала Елена.
       Михаил обычно старался отмалчиваться, лишь ухмылка так и не сходила с его лица, но здесь не выдержал и он:
– Да что мы здесь живем? Хуже скота. Я в лагере был, да и то нам, зекам, кино и концерты показывали, и беседы тоже вели.
– Ой, ай по тюрьме, миленький, соскучился? – не унималась Елена.
– При чем тут тюрьма? И там свободы нет, и здесь о ней только болтают...
– Глядите-ка! Это у нас свободы нет?! Пьем, гуляем... – недоумевающе всплеснула руками Валентина Никитична.
– Не от хорошего пьем. Не от хорошего гуляем, – обозленно выдавил из себя Михаил. И каким-то недобрым, злым взглядом окинул всех собравшихся и притих. Прекратили спор Андрей и Валентина Никитична.
        Шли дни. Исчезла с полей зелень. Потяжелели пшеничные колосья. К белизне по-прежнему цветущей гречихи стал примешиваться коричневатый оттенок. Не за горами уборочная, а там уже и до осени рукой подать. Несколько раз Маруся ходила на центральную усадьбу и интересовалась, когда, наконец, прибудут строители и подштопают дом.
– До заморозков все будет сделано, – обещал Нефедов, но тут же делал ссылку на колхозных плотников и каменщиков. – Не спешат, так и находят себе работу в Покровке. Ну ничего, дай перейдут на Бугрищенскую ферму, тогда и к тебе наведаются. Не волнуйся, в дырявой хате зимовать не придется.
        Спрашивала Маруся и о дровах. И, конечно, отказа не было:
– Привезем. Лес у нас не за тридевять земель, а свой. Тебе ведь чего? Четыре березки помощней да сухостойную сосенку для разжежки, только всего и надо-то...
– Спасибо, – говорила Маруся и, обнадеженная, уходила из правления домой.
        В первых числах июля, во время обеденной дойки, в летний лагерь приехала на председательском УАЗ-469 синеглазая кассир Люба Поземкина. Она привезла дояркам деньги сразу за три месяца. Переступив порог сторожки, поморщилась от едкого запаха дешевых сигарет, махорки и коровьего навоза. Ни слова не говоря, прошла к самодельному столу, на котором в кучу было сдвинуто домино. За Любой тут же выстроилась очередь из повеселевших доярок.
        Шутя, будто забавляясь, выдавала деньги Люба, вручая при этом всевозможные марки. Но безоговорочно брали не все.
– А мне зачем это все? – решительно отодвинула от себя зеленоватую, похожую на спичечную этикетку, зубчатую по бокам бумажку Антонина Давыдовна.
– На охрану памятников, бабушка. Церквей, монастырей разных... В Бога-то, поди, веруешь? – И язвительность, и насмешливость, и укор – все было в голосе Любы.
– Это какой раз уже вот так? На памятники да на памятники, а наша Бугрищенская церковь стоит разрушенная, никому не нужная, – упрямилась пожилая доярка.
– До всего сразу руки не доходят у людей.
– Если так, то ладно, беру. Ну, а эта еще марка на кой леший? – любопытствовала вновь Антонина Давыдовна.
– Для охраны природы пойдут средства, – уже недовольно поморщилась кассир.
– Это другое дело. Мебель дорогую не имеем, но дрова иногда привозят, эта годится, – проговорила Антонина Давыдовна и, удовлетворенная ответом, наконец отошла от кассира.
       Свою первую получку после приезда получила и Маруся. От благотворительного билета за три рубля в Детский фонд наотрез отказалась:
– Сейчас, разбежалась, моим бы детям кто помог.
Но те марки, что ценою подешевле, взяла, не отказалась.
– Свете отнесу, она почтовые с конвертов собирает, а эти на них как раз и похожи.
       Где-то сотни полторы получила чистыми на руки Маруся. Двадцать из них она тут же на улице протянула Антонине Давыдовне:
– Возьми, мам, спасибо, выручила.
– Ты это, Марусь, купи Свете к школе платьице какое-нибудь от меня. Если не хватит, то доплати. Я верну тогда. Но чтобы оно это, красивое было, – заглянула прямо в глаза Маруси Антонина Давыдовна.
– Ага, мам, как сказала, так и будет. – Маруся с готовностью качнула головой.
А потом она, улучив момент, отвела в сторону седовласую Прасковью. Шепнула и своей второй свекрови:
– Спасибо, мам, а то до получки и не дожили бы. Вот твой четвертной.
       Прасковья протянула руку, а потом, словно спохватившись, отдернула и сказала:
– У Илюшки, смотрю, сандалии совсем истрепались. У него ни сапожек, ни туфелек, ты уж купила бы ему обувку какую, а? – вопрошающе произнесла старушка.
– Как же не купить? Куплю, – уже намеревалась Маруся отправить четвертной за пазуху, но здесь после некоторых раздумий и колебаний Прасковья протянула коричневатую руку в ветвистых венах, которые были своим рисунком похожи на замысловатое дерево, сбросившее листву.
– А вообще-то давай-ка деньги мне...
– Да ты что, мам? – от удивления удлинилось лицо Маруси.
– Слыхала, что вечеринки собираешь у себя. Закладываете, говорят, маленько. У меня опаска: вдруг пропьешь денежки-то. Лучше уж я сама Илюшке куплю что-нибудь.
– Подумать можно, что ты такая святая у нас, – разобиженно обронила Маруся.
– Я – одной душой: половину денег пропью, а вторая половина, один шут, – останется.
– Что же тогда ты мне мозги компостируешь: то возьми, то отдай. Да нужны они мне, твои деньги! – и уже не отдала Маруся четвертной Прасковье, а зло сунула ей в холодную руку.
        Соскучились люди за эти месяцы по деньгам.
– Вези нас, Никитична, в Покровку, в магазин, – пристали доярки к заведующей фермой.
– Общество просит. Что поделаешь? Вези, Миша, – дала разрешение на поездку Валентина Никитична.
        Где-то минут через сорок доярки Бугрищенской фермы с шумом ввалились в универмаг.
– Ну что, твои цыгане? – улыбались продавцы. Женщины, казалось, брали все, что им попадалось на глаза. Правда выбор был небогатым, но это особо не расстраивало доярок, ведь в Старом Бугрище уже несколько лет не работал магазин.
       Много хотелось приобрести и Марусе, хотя количество денег крайне ограничивало её желания. И, тем не менее, Свете приобрела она дешевенькое платьице, долго крутила в руках туфли для Ильи, но они ей казались слишком дорогими.
– Пятнадцать рублей на шестилетнего, с ума сойти.
А вот трехрублевые тапочки приобрела всем троим.
       После универмага доярки дружно ввалились и в продовольственный магазин.
       Купив хлеб, пряники и уцененные залежалые консервы, доярки начали просить водки.
– Бутылочки по две-три, если можно.
– По бутылке на душу, не больше. Мне по этому поводу только что позвонил Нефедов, – строго предупредила покупателей молодая и сильно накрашенная продавщица.
– И здесь, бабы, нас ущемляют, айда в правление, – громко выкрикнула Елена.
– Что же позориться? Посмеются над нами, да и только. Для затравки и ста граммов хватит, а кому досыта надо, так тот потом и два литра найдет.
       Маруся, когда подошла её очередь, купила несколько банок консервов, пару килограммов риса и столько же лапши.
– Водку-то берешь? – уже чисто по инерции поставила на прилавок длинную узкоплечую бутылку продавщица.
       Маруся на какое-то мгновение призадумалась. Жалко ей стало платить в ту минуту целых десять рублей. Но здесь подала голос Елена:
– Что задумалась-то? Первая получка, что первая любовь.
– Это точно, обмыть бы не мешало, – как подгадала, чтобы оказаться рядом с Марусей, и заведующая.
– Если можно, то еще одну, – наконец-то произнесла импульсивная в своих поступках Маруся.
– Нефедов звонил... Но если в виде исключения, – продавщица быстро выхватила из ящика еще одну бутылку и протянула Марусе, – только спрячь поживее.
       Приехав в Старое Бугрище, Елена и Валентина Никитична сразу домой не пошли, а завернули к Марусе.
– Ну вот, Заозерная, и все, по-настоящему ты теперь влилась в наш славный коллектив, – приподнято шутила Валентина Никитична.
        Когда была осушена первая бутылка, заведующая произнесла давно привычную для этого фразу.
– Что-то, девки, ни в одном глазу. С водой, что ли, разбавляют?
– А ты откупорь свою. Мы попробуем, может и у тебя с водой? – насмешливо заметила Елена.
– Не могу, бабоньки, дочь с зятем подъехать должны. Да и что ж ты-то, Лен, мне советуешь? А сама?
– Ой, как на духу говорю, я ведь тоже жду зятя, – положила на грудь руку Елена.
– Что спорите? – выставила на стол вторую бутылку Маруся.
       Пили из неё намного медленнее. Когда содержимое скрылось за горизонтом этикетки, с улицы зашли Света и Василий. Лица у обоих запачканы половой краской. Света, увидев захмелевшую мать, по-взрослому покачала своей светлой головой:
– Эх, мама, мама, как будто и детей не имеешь?!
– Ну, будет тебе, Маруся, с годами на орехи доставаться! Смотрю от горшка два вершка, но уже матерью командуешь... – сделала внушение девочке Елена.
– Надоели. Вон отсюда! – взмахом тонкой руки резко показала на дверь Света.
– Ну и воспитаньице! – усмехнулась Валентина Никитична.
– Да откуда ты такая командирша объявилась?! – сердито выкрикнула Маруся и двинулась к дочери с намерением ухватить её за тугую косу. Но здесь произошло довольно-таки неожиданное: между матерью и сестрой встал Василий.
– Не тронь, я тракторист.
– Сговорились что ли? – оторопела Маруся.
– Ну, еще по граммульке и домой, – заторопились женщины.
       И действительно, выпив еще граммов по сто за первую Марусину получку, они торопливо вышли из её дома.
       Вскоре со стороны дороги по селу несильный ветер начал разносить возбужденный голос Елены:
– Ничего баба, да?
– Простая, – сдержанно отвечала Валентина Никитична, которая крепко держалась на ногах, а единственное, что выдавало её в том, что она была, выпивши, так это её разгоревшееся до пунцового цвета лицо.
       Обычно доярки вечером собирались к восьми часам в центре села у церкви. Подъезжал Михаил, неспешно женщины располагались в тракторной тележке и ехали в летний лагерь. А сегодня сбор был недружным.
– Сделала доброе дело – позволила доехать до Покровки. Придется, Миша, по дворам собирать доярок, – бранилась Валентина Никитична. А потом не выдержала, направилась к дому Маруси.
На крыльцо вышла Света. Грустным и унылым было её лицо.
– Где мамка-то?
– Уснула...
– Вот люди. Дашь слабинку, так они и на шею готовы сесть, – с такими словами Никитична энергично вошла в дом и принялась тормошить сладко спящую на постели Марусю. Тормошила долго, неистово.
– Виновата, виновата, – наконец поняла в чем дело и открыла глаза Маруся. И, как ни шумело в голове, поднялась и даже нашла силы посмотреться в зеркало. – Дай, думаю, немножечко перед дойкой отдохну, и уснула.
        Подъехал Михаил и к Рассохиным. Дом был невысокий, приземистый, из серого силикатного кирпича. Проемы небольших окон сильно перекошены, чувствовалось, что кладку стен когда-то вел не специалист-каменщик, а человек во хмелю и лепил на скорую руку: не для людей, а для себя и так сойдет. Спустя годы протрезвевший Андрей стал стыдиться своей работы. И чтобы как-то скрыть свои огрехи решил вдоль стены посадить плющ, который в летние месяцы густо и пышно разрастался. Тогда проемы казались не такими уж и перекошенными. А под окнами в небольшом котловане с протухшей водой плавали утята. Оставшаяся с прошлого года солома была сильно разрыта курами и валялась теперь до самой проезжей дороги.
        Андрей, когда подъехал трактор, стоял у дома. На вопрос Валентины, где Елена, ответил мрачно:
– С работы навеселе явилась. И мало того, с собой еще бутылку приволокла. И от неё если только сто граммов и оставила. Это все из-за Маньки Орбиты. Без неё Елена намного спокойнее. Ну ничего, я этих подружек разгоню...
– Кого ты разогнать собрался?! Да я тебя, черта доходного, сама куда хочешь загоню. Терпение лопнуло. Завтра закажу тебе гроб в райцентре и музыкантов тоже, и всё – прощай, Андрюха!..
– Одерни юбку, дура! – зло, с негодованием выдохнул из себя Андрей.
– Ну дают Рассохины! Концерт... – тряслось от смеха по-прежнему пунцовое лицо Валентины.
       И лишь Марусе было не до смеха.
– И здесь я виновата,– проговорила она и поджала губы. Подъехал Михаил и к дому Прасковьи. Но её у дороги не оказалось.
– И эта, наверное, готова, – проговорила Валентина. Проворно выпрыгнув из кабины, направилась к ней в дом. Через минуту-другую появилась в дверном проеме, выволакивая за рукав следом за собой Прасковью, которая не упиралась, не упрямилась, а пела:
– Ах, в голове туман, кружится голова...
       Взобраться в тракторную тележку Прасковья не смогла. Нога соскользнула с колеса, после она мешком плюхнулась на землю. Редкие волосы рассыпались и серебром легли на траву-мураву.
       Маруся тоже была не совсем трезвая, но на ногах держалась твердо. Она спрыгнула с тракторной тележки, нагнулась к Прасковье и коснулась её худосочного плеча:
– Ну что ты, мам, развалилась среди улицы? Пойдем в дом.
– Вот оно где родство-то сказывается, – без особого уныния проговорила Валентина.
       В середине дойки со стороны центральной усадьбы на горизонте показалась председательская машина УАЗ-469.
– Начальство решило навестить нас, – стали собираться в одну группу женщины.
– И что это Нефедова несет сюда на ночь глядя? – не сводила глаз с приближающейся машины Валентина Никитична.
– Пятница сегодня, пора привыкнуть. Лукьяныч сегодня баню топил, я видела. Мыться к нему пред едет, а к нам сюда – по пути, – живо разъяснила что к чему плотная, с некрасивым носатым лицом, Вепренцева Варя. Она жила через дорогу от бывшего бригадира. Возраст у неё был предпенсионный. Жила одна, без мужа, со старой матерью. Лукьяновича недолюбливала, постоянно, когда видела, что он себе что-то привозил, говорила: «Ничего, и ты, соседушка, ужо подавишься, сколько ни воруй, ни хапай...»
       «Уазик», проехав вдоль загона, остановился у ворот. Валентина Никитична из кармана халата достала лавровый лист и, сунув в рот, принялась усиленно жевать: «Может принюхиваться не будет, а для профилактики надо, не помешает».
        Из машины вышел рослый плечистый мужчина в светлой тенниске, полные загорелые руки говорили о недюжинной силе и крепком здоровье. Брюки на его тугом животе держались не слишком хорошо, ему постоянно приходилось их поддергивать. Это и был как раз Нефедов. Вместе с ним в летний лагерь приехал главный зоотехник РАПО. Его гладкую загорелую лысину прикрывала молодежная кепка с длинным пластмассовым козырьком. У него тоже топорщился приличного размера живот. А вообще телом, в сравнении с Нефедовым, Митрейкин заметно рыхлее. Да и был он значительно старше председателя. Но это, как все знали в колхозе, не мешало их дружбе.
– Гляди-ка, Иван Сидорович! Мать честная! – проговорила Валентина Никитична и кинулась к Елене. – Ты халат-то сними.
– А зачем?
– Посмотри на себя. Сколько раз ты уже в коровьих лепешках повалялась.
– Где мы работаем?! Здесь так скользко кругом, ой как скользко. А что будет, если я сейчас подойду и обниму Ивана Сидоровича, – уже начала куражиться хмельная Елена.
– Подвести хочешь? Ну ладно. Но запомни... – не проговорила, а, скорее всего, прошипела Никитична и еще усиленнее стала жевать лавровый лист.
Неторопливо шли вдоль навеса Нефедов и Митрейкин. Внимательно всматривались и в коров, и в доярок. Перебрасывались незначительными фразами.
– Ну, как у вас здесь, девочки? Смотрю не поредели ли ваши ряды после получки? – бодро звучал голос Нефедова.
– Недосчитались мы некоторых здесь, но ничего, за это они у нас поплатятся,– проговорила Валентина Никитична, выходя навстречу гостям.
– Главное коров-то не оставляйте, – напутственно проговорил Нефедов.
– Знамо дело, не оставим, – убедительно заверила председателя заведующая.
       В это время из станка с ведром молока вышла Елена и пошла прямо к Митрейкину.
– Угощаю, парное...
– Спасибо, но мне не хочется, – посторонился Иван Сидорович.
– Брезгуешь?! – вытаращила свои ошалелые светлые глаза Елена на главного зоотехника района.
– Уймись, хабалка, – дернула за полу халата доярку Валентина Никитична.
        Елена покачнулась, но на ногах удержалась.
– Трудовой народ обижать никому не позволительно. А особенно сейчас, когда перестраиваемся.
Но на этом Елена не замолчала, а весело пропела частушку: «...Если выпить захочу, я и сотню заплачу».
– Готова баба, – усмехнулся Нефедов и снова двинулся вперед вдоль навеса. Приблизились гости и к Марусе. А она, пока стаканы подрагивали на вымени очередной коровы, вся как-то подобралась, взбодрилась и делала вид, что трезва как стеклышко.
        Внимательно и продолжительно всматривался в Марусю Иван Сидорович. А потом у него непроизвольно само собой сорвалось:
– Опять чернявая объявилась?! А молчал.
– Да ты, Сидорович, что? Я тебе говорил о пополнении, – возразил зоотехнику председатель.
– Да, действительно, может и говорил, только разве все упомнишь. А как с кормами? Во время дойки-то подкармливаете концентратами? – освобождаясь от эмоций, уже повел разговор на чисто производственную тему Иван Сидорович.
– Как не даем?! На одной траве жирность сразу упадет.
– Это точно, – согласился с Валентиной Никитичной Иван Сидорович. Потом он вновь бросил взгляд на Марусю и поинтересовался:
– Надолго ли?
– Как получится, – развела по сторонам руки доярка и мило улыбнулась.
Потом, когда садились в машину, Иван Сидорович негромко обронил:
– А все-таки занятная бабенка у тебя эта чернявая.
– Хмельная она.
– Да ты что мелешь?
– Э-э, Сидорович, я своих людей насквозь вижу. Ну, кажется, все обошлось. Признаться, ехал и думал, что все поголовно в запой уйдут, а это еще терпимо, – радовался Нефедов тому, что в день получки коровы будут подоены.
        Большинство доярок, не сговариваясь, собрались в одно место и не сводили глаз с машины. Доехав до перекрестка, она приостановилась. Кому-то казалось, что машина свернет в сторону Покровки, но свернул «уазик» в направлении Старого Бугрища.
– Ну, я же говорила, Лукьянович баню топил. Целую ночь пиво с водкой в бассейне пить будут, – с ехидцей вновь произнесла Вепренцева Варя.
        Все эти дни не покидала Михаила мысль о Марусе, а сегодня она вообще не выходила из его головы. В ту минуту, когда поднимали с земли Прасковью, он увидел через оттопыренную кофту белые груди, которые как две тяжелые рыбины прятались в заводях нетугого бюстгальтера. Кто бы знал, как хотелось Михаилу коснуться их. От этой мысли у него даже горели ладони. А потом, когда запустил двигатель компрессора, как ошалелый ходил по летнему лагерю.
– Ты, Мишк, сегодня непонятный какой-то: трезвый не трезвый, пьяный не пьяный, – заметил пастух Вася, коренастый, с короткой рыжей бородкой на смуглом лице.
– Поди с глубокого похмелья? – сделал предположение второй пастух Николай, заводя мотоцикл марки «Ковровец».
       Пастухи были покровские. И сюда, в летний лагерь, приезжали на мотоцикле. Здесь уже, выгоняя из загона стадо, пересаживались на лошадей, которые находились тут же рядом с коровами в отдельном небольшом загоне.
– С глубокого похмелья завтра буду, – отшутился Михаил. Вскоре, роняя вихляющий сизый дым из выхлопной трубы, мотоцикл натужно тронулся с места. И здесь взгляд Михаила случайно упал на лошадей. Их пастухи почему-то оставили без привязи и нестреноженными. И, естественно, гладкий гнедой жеребец начал ухаживать за тонконогой, молодой, белой гривастой лошадью. Они метались по загону, ластясь друг к другу, словно исполняя веселый танец любви. Потоптавшись на месте, кобыла грациозно срывалась с места и вздымалась вверх её грива, как вздымаются порой на голове бегущей женщины густые распущенные волосы.
– Эх, сейчас бы дать вам волю, выпустить на простор, то-то было бы зрелище! – негромко произнес вслух Михаил. Потом зашел в компрессорную, послушал шум работающего двигателя. Все было нормально. Здесь же, в компрессорной, была у Михаила и небольшая подсобка, где едва вмещался грубо сколоченный из досок стеллаж, на полках которого валялись всевозможные ключи, болты, гайки. На нижней полке лежал запасной трехфазный двигатель. Был в подсобке и дощатый топчан. На нем лежал старый замызганный матрас. На этом топчане частенько с похмелья под шум работающего двигателя отлеживался Михаил.
        Но сейчас ему было не до лежания. Не находил он себе места. А на улице между тем уже начал меркнуть день. За кромкой горизонта намеревалось закатиться большое, раскрасневшееся неведомо от чего, солнце. Его тускловато-красные лучи проникали сквозь щели рассохшихся досок и через небольшое оконце сюда, в бытовку. Красноватый оттенок лежал буквально на всем: и на полу, и на матрасе. И матрас уже не казался таким грязным, каким был на самом деле. Оконце было обращено в сторону солнца и загона лошадей. Взгляд Михаила вновь упал на гнедого жеребца и белую лошадь. Она, правда, уже не была совсем белой, на ней тоже лежал отсвет закатывающегося солнца. Лошадь уже не ходила по кругу, она стояла как вкопанная, а нестреноженный жеребец, откинув, словно для равновесия, черный хвост, делал стойку на крепких задних ногах.
        Михаил жадно проглотил слюну и вышел из компрессорной. Он быстро прошел в конец навеса, где возле коров хлопотала Маруся.
– Много еще коров подоить осталось?
– Своих вот двух последних загнала. А так-то – получка, сам знаешь, сиротских вон сколько.
– Когда подоишь своих, зайди ко мне, а? Дело есть.
– Зайду, – произнесла Маруся.
       На лице доярки тоже был красноватый отсвет теплого летнего вечера.
– Жду, – обронил Михаил.
       Ждать Марусю пришлось недолго. Легко и как-то даже бесшумно она не вошла, а словно влетела ночной бабочкой в компрессорную. Михаил тут же закрыл дверь на засов и молча прошел в подсобку, увлекая за собой Марусю. Из потаенного на стеллаже места достал непочатую бутылку водки. Её он берег с самого обеда для того, чтобы угостить Марусю.
– Может вмажем понемногу?
– Нет, – качнула головой Маруся, – боюсь сорваться.
– Ну, как знаешь, – несколько подрастерялся Михаил от неожиданности Марусиного отказа и поставил поллитровку на прежнее место. Затем повернулся к Марусе. А её взгляд был устремлен туда, в красноватое окошко, где на красноватом фоне вечерней зари ласкались белая кобыла и гнедой жеребец. Михаил смотрел сейчас поочередно то на лошадей, то на лицо Маруси, которое то было безмятежно чистым и гладким, то вдруг по нему, словно по речной глади, неизвестно от чего в тихую безветренную погоду пробегала мелкая, едва уловимая рябь. И это волнение на лице Маруси видел Михаил, видел он и налившиеся страстью припухшие губы, они были полуоткрыты, а из уголков, словно вскипев во рту, просачивались красноватые от солнца капельки слюны.
– Резвятся кони, – негромко обронил Михаил.
– Я вижу, очень красиво, – произнесла Маруся и повернулась лицом к Михаилу, а он тут же положил свои шершавые, крупные, в небольших ссадинах, пропитанные соляркой руки на Марусины плечи. Но не стоялось им на одном месте. Быстро расстегнул халат, который сам собой соскользнул с Маруси на пол, так же бесшумно сползла и кофта, а затем, словно две шапочки с двух прелестных головок младенцев, сполз бюстгальтер.
– Ты моя, моя, – припадал губами то к одной груди, то к другой груди Михаил. А руки сползли к низу юбки, где уже приятная теплота бедер соединилась с теплотой шершавых ладоней Михаила.
       А когда Маруся, словно ореховое зерно, была выщелкнута из своей скорлупы-одежды, она сказала:
– Одну минуту, – и принялась стелить поверх матраса изнаночной стороной свой халат, переступив загорелыми ногами через свою одежду.
       В трепет бросали Михаила округлые малиново-красноватые от проникающей сюда, в каморку, вечерней зари бедра Маруси. И вот уже выпрямилась Маруся и повернулась к Михаилу, который успел сбросить с себя рубашку и брюки.
– Миленький, – произнесла Маруся.
       И подались они друг к другу, скрестились их руки, и принял топчан двух разгоряченных обнимающихся людей. И было у Михаила такое ощущение, что вот так, в объятиях Маруси, он уже когда-то находился. Теперь она опять с ним такая близкая и такая домашняя.
– Мишенька, какой же ты! У тебя, видно, столько было женщин?
– Откуда?.. Первый раз я...
– А ведь и не подумаешь, – подчеркнула Маруся, вкладывая в эти слова какой-то особый смысл.
       Но здесь послышались громкий стук в дверь и недружелюбный голос Валентины Никитичны.
– Миш, ты здесь что ли? Маруську не видел? Ищу, ищу, а она как в воду канула...
– Надо ж еще! – недовольно произнес Михаил.
       И уже стыдливо, полуотвернувшись друг от друга, стали одеваться Маруся и Михаил.
– Миш, ты нажрался что ли? Маруся пропала, открой, – не унималась Валентина Никитична.
– Ну что ты расфырчалась! Отдохнуть не дашь, – открывая дверь, проговорил Михаил.
– Ты один?
– Один, один. С кем еще? – буквально отталкивая заведующую от двери, проговорил Михаил.
– Маруська думает, что своих коров подоила и все? А свекровиных кто доить будет?
– А она при чем?
– При всем, внука-то кто теперь подкармливает? Прасковья.
– Я видел, к речке она пошла, – хладнокровно соврал Михаил.
– Нашла время разгуливать, – тут же понеслась в сторону речки заведующая, а Маруся тем временем выскользнула из компрессорной.
       «А Мишка с виду и грубоватый, и казаться хочет таким это прошедшим через воду, огонь и медные трубы, а на самом деле не такой. В нем есть душа. Он добрый, хороший», – кружились мысли в голове Маруси.
       Михаил, вернувшись в свою каморку, с радости опустошил бутылку водки. Потом его ругала заведующая, что он пьяный и что лучше ходить пешком, чем ездить на тракторе, когда за рулем сидит пьяный придурок.
– Доставлю в полной сохранности, – бурчал Михаил. И вез он женщин аккуратнее и медленнее обычного. Поставив трактор, Михаил приплелся к дому Маруси и постучал в окно.
– Открой...
– Мамочка, кто это? – прижалась к матери проснувшаяся Светлана, не узнавшая голоса пьяного Михаила.
Маруся соскользнула с постели и вышла на улицу.
– К тебе я, Манечка, пришел, и, наверное, насовсем. Стели, хозяюшка, постель… – покачиваясь былинкой на ветру, буровил что-то невразумительное Михаил.
– Иди домой, дети не спят, – негромко произнесла Маруся.
        И как бы не был пьян Михаил, а слова Маруси до него дошли. Без сопротивления он развернулся и, напевая «живет моя отрада в высоком терему…», пошел к своему дому.
        Дня четыре словно снежная метель бушевала в Старом Бугрище. А потом вроде как стих, угомонился шалый ветер, посветлело вокруг. И уже не кружит хмель-вьюга головы доярок. Оживленней стали их лица.
– Погудели, бабы, и хватит, – по-доброму пытается разговаривать с доярками Валентина Никитична.
– Все, больше не будем, – не выпуская из-под языка таблетку валидола, заверила заведующую Елена.
        И вновь жизнь пошла своим чередом. В одну из вечерних доек в летний лагерь проездом из Бугрищ заехал Нефедов.
– На минутку, Никитична, – отозвал в сторону он заведующую.
– Что такое?
– Утром Лукьянычу я разрешил на завтрашний день взять Мишку поработать. Лощину, где головка леса, я ему позволил выкосить.
– А вдруг как двигатель... А руками-то кто теперь коров доить согласится?..
– Электрика из Покровки пришлю.
– Ну, тогда другое дело, – не противилась Валентина Никитична. Ведь ей и самой приходилось обращаться то за тем, то за другим и к председателю, и к Валентину Лукьяновичу.
        На следующее утро доярки в летний лагерь шли пешком. Путь их лежал по лугу вдоль речки.
– Не близка дорога на старости лет, – недовольно высказалась Антонина Давыдовна.
– Как будто каждый день у нас такое. Не разорваться ведь Лукьяновичу в своем хозяйстве. Ну а Миша… подумаешь, поможет людям, – успокаивала доярок заведующая.
– А то Лукьяновичу помогать больше некому: баба, зять, дочь... изболели что ли?
– Хорош вам наседать на меня. Не моя затея трактор отпустить. Нефедов распорядился.
       Марусе было не слишком весело в этот ранний утренний час. Не приблизится сегодня к ней Михаил и не спросит:
– Ну как ты здесь?
       Из-за горизонта показался красноватый солнечный полукруг. И еще оживленнее заквакали лягушки. А речка словно горела серебристым пламенем, светлыми тенями по всей её поверхности скользил белесый пар. А на душе у Маруси было не совсем спокойно. Как для Михаила завершится сегодняшний день? Наведается ли вечерком? А вчера... Маруся облизнула припухлые губы. До часу они целовались с Михаилом у неё в сенях.
– Ты помнишь, когда отец тебя с детьми подвозил и я остановился на дороге? Ведь в дым был пьяным, а тебя увидел и вмиг протрезвел.
       И трех часов не спала Маруся, но спать особо не хотелось. Рядом шла Елена. У неё были свои мысли и свои мечты:
– Скоро шоферня на уборку понаедет. То-то разговеемся, да? Уже вроде и внучка растет, а мужичка, Марусь, ой как хочется!..
– Скоро уборочная, – в тон Елене произнесла Маруся.

7

       Без особого желания Михаил заводил в это утро трактор. На востоке, судя по ало-красному румянцу, земля готовилась к родам солнца. Проснувшиеся птицы всю даль до краев заполнили своим веселым щебетом и пением. Перекличку между собой вели горластые петухи. Подвывали проголодавшиеся за ночь немногочисленные сельские собаки. Вчера с вечера Михаил был не слишком пьян, и, тем не менее, в голове особой свежести не наблюдалось. Правда сейчас, под рокот работающего двигателя, который полностью заглушал и пение птиц, и тиканье кузнечиков, Михаилу приятно было вспоминать слова Маруси: «Пил бы поменьше и, как мужику, цены бы тебе не было. Все при тебе!».
– Скажет же Маруся... – провел Михаил шершавыми пальцами по чувствительным после ночных поцелуев губам.
        «Значит и тебя, дурнушка, на орбиту нужно вывести? Так говорят обо мне здесь. И тебя выведу. Вот посмотришь, выведу. Ты не такой, как все те, кто был со мной. Ты милей, ты ласковей. Честное слово, ты другой! Раньше-то ты где был?»
– Как будто не знаешь, – бурчал Михаил.
– Знаю, потому и жалость к тебе особая, и тянусь я к тебе по-особенному.
И тепло становилось на душе Михаила в ту ночь от нежных слов Маруси.
– Ведьма настоящая ты, не иначе...
– А я и есть ведьма, смотри, – откинула в ту минуту Маруся голову, крутанула ею раз несколько влево, вправо, и словно в полете были её густые гривастые волосы. И какой-то тонкий блеск, блеск хрусталя, исходил от её темных глаз. Это хорошо было видно Михаилу при свете луны, который запросто проникал в сени через многочисленные дыры в крыше.
        «Эх, Маруська, Марьюшка, – кружились мысли в голове Михаила, – суметь бы нам освободиться от всей житейской пены. Жизнь-то сегодня, если судить по разговорам, какая? Нужна земля – бери, нужен скот – ухаживай. И хоть спорит Никитична, если колхозы распустят, то совсем пропадет страна, людям жрать будет нечего, а ведь лукавит, шельма, лукавит. Ну, хорошо, пусть и колхоз останется колхозом, но ведь я бы не помешал, выдели они мне гектаров десять земли и двадцать коров. Я – тракторист, я с закрытыми глазами за три часа разбросаю по узлам весь трактор и вновь его соберу. Сколько вот этому трактору лет? По паспорту тринадцатый год. Считай, что дважды списанный, а ведь едет. А Маруся бы коров доила, зажили бы мы. А там и Светка бы подросла, и у Ильи соображенье есть. Только вот Васька? Но и он бы годился грачей с полей сгонять. А там, может, и совместные дети...». Мечтательно горели глаза Михаила. Потом тут же его мысли переметнулись к Валентину Лукьяновичу Гурову, который, по твердому убеждению Михаила, живет в селе хозяином и ни от кого не зависит. «Разворотливый человек, в тюрьме бы паханом был», – и такая мысль промелькнула в голове Михаила.

       Гуров был чем-то схож с крепким развесистым дубом, который вырос статным и осанистым в стороне от собратьев. Плечист и широк в обхвате был Валентин Лукьянович, чувствовались в нем немалая сила и энергия.
       После армии он вернулся в село в звании старшины. С широкими золотистыми галунами на погонах он зашел в правление тогда уже объединенного колхоза. Подтянутость и выправка парня тут же приглянулись председателю Малюткину. Ему было за пятьдесят. Седой, с кривым беркутиным носом и настороженными колкими карими глазами. Когда Малюткин глядел на человека, то казалось, что он просвечивает его насквозь.
– Ну что? Погуляй денек-другой, а там вперед. Будешь бригадиром в Старом Бугрище.
        До службы в армии Гуров работал учетчиком в полеводческой бригаде. Как-никак, а за его спиной была семилетка. Тогда и такое образование в колхозе – большая редкость. Ведь в Покровке находилась только начальная школа. И приходилось всем ходить в школу в Полянск. А там учиться сил и выдержки хватало у немногих.
– С дисциплиной в вашем селе пока слабовато, это надо учесть, – сдержанная улыбка скользнула по суховатому лицу председателя.
        Председательское предложение вполне устраивало Гурова. Взяв под козырек, он произнес:
– Ничего, попробую поднять. За мной ротный целый год был как за каменной стеной, – не сдержался, похвастался тогда Гуров.
– Думаю, сработаемся, – сухо обронил председатель и еще раз оценивающе смерил старшину своим взглядом.
       А между тем село Старое Бугрище потихоньку распадалось. Народ правдами и неправдами брал в сельсовете справки для получения паспортов. А парни лишь дотягивали до армии, и там они делали, как говорят в народе, «ход конем»: куда-либо вербовались или для начала уезжали на целину. Переживал Валентин от того, что не мог на пути оттока молодежи поставить хоть какую-либо запруду. Но сам не терялся. В первые же годы своего бригадирства построил себе огромный особняк с полуподвальным помещением, такие дома он видел на Кавказе во время службы в армии.
– Колхоз нищает, а Гуров себе особняк с бомбоубежищем возвел, – говорили сельские острословы.
       А Валентин только посмеивался: «Болтайте-болтайте, языки, они без костей». Кому-кому, а ему можно было строиться: под руками транспорт, пиломатериал, кирпич...
       Порядка и дисциплины между тем в селе прибавилось. Когда приезжал туда Малюткин, уже не лезли к нему с вопросами подвыпившие мужики и бабы:
– Когда Старое Бугрище будет Старым Бугрищем, а не бедным покровским родственником? Все наше богатство перекочевало к вам.
– На то воля партии и правительства. За объединение не у меня, а у Никиты Сергеевича спрашивать надо было.
       Потом уже, когда по селу рядом шли председатель и бригадир, даже собаки и те, поджав хвост, разбегались.
       Потихоньку стали появляться в селе и дома с заколоченными окнами.
– И что народ бежит? – чесал затылок Гуров.
       Была мысль и у него податься куда-либо. Но другая мысль – «чем я буду заниматься где-то на стороне?» – охлаждала все его порывы. Валентин не очень любил вкалывать физически, а тем более стоять перед кем-то навытяжку. В селе он себя чувствовал хозяином. Частенько бывал под хмельком и покрикивал на старушек, бранился с доярками на пару с Валентиной Никитичной. А между тем подрастали дети. Двоих старших сыновей довел до дела, настоял, чтобы получили высшее образование.
– Я разве в этой дыре месил бы грязь, будь у меня диплом? Да я бы уже сидел где-нибудь в шикарном кабинете, по крайней мере – генеральным директором, – говорил Гуров своим детям. И, как ни странно, сыновья к словам отца прислушивались.
        А вот младшая дочь, Дуся, была у Гуровых немного недоразвита. И внешностью она не пошла ни в отца, ни в мать: сутуловатая, нескладная, с постоянно приоткрытым ртом. Если Дуся начинала смеяться, то остановиться могла только лишь тогда, когда скажут:
– Ну, хватит тебе, Дуся, а то живот разболится.
Училась она в Покровской средней школе. При деятельном участии Гурова не застряла ни в одном классе.
– Трудновато теперь учителям, с Дусей они забот не знали с мясом, сколько тушек перевозил им бригадир – счета нет, – посмеивались колхозники на центральной усадьбе.
        Жена Гурова Галина Павловна не ходила, как все женщины, к восьми часам на работу. Она трудилась на дому: вязала для колхоза метлы, шила мешки и рукавицы, слыла в селе рукодельницей. Свое умение старалась передать Дусе, но та настолько все усваивала медленно, что Галина Павловна не выдерживала и срывала зло на муже:
– Говорила ж я тебе: не приставай, когда выпивши, а ты все одно. Вот и радуйся теперь на свое чадо. У неё руки к заднице пришиты.
– Ладно тебе! Что есть, то есть, на базар не везть. Все наше. Дочь, пока жив буду, в беде не оставлю.
       А три года назад в селе объявилась бригада шабашников. Она одрядилась отремонтировать помещения двух коровников. Был среди строителей и подсобник Данила Стебаков. Здоровый крепкий парень, который единственное что мог, так это один в огромной бадье замешивать вручную раствор. Не требовалось и подъемного крана мужикам, если нужно было куда-то поднять бревно или тяжеленную пластину сосны или лиственницы. Его так и звали Данила - подъемный кран.
        «Вот такой бы моей Дусе подошел», – присмотревшись, сразу оценил Гуров двадцатитрехлетнего парня.
        Как-то Валентин Лукьянович подошел к Даниле.
– Слушай, нужна твоя помощь.
– Помогу, а в чем дело? – согласился Данила, о котором бригадир навел уже все справки. Знал, что живет этот парень с матерью. Недалек по уму, но прижимист. Бывает, что потешаются над ним, но он к насмешникам относится равнодушно. Служил Данила и в армии, а значит медицина каких-либо серьезных отклонений от нормы в нем не нашла. Это и радовало Гурова. При бане тогда Валентин Лукьянович строил небольшой бассейн, чтобы после жаркой парной можно было окунуться для закаливания организма в холодную воду. И вот как раз в этом строящемся бассейне и нужен был бригадиру помощник.
        С усердием Данила перемешивал щебень вместе с песком и цементом в полукруглой вагонетке, в которых когда-то в колхозе развозили корм скоту по подвесным дорожкам.
– Ну и силы у тебя! – восторгался Валентин Лукьянович.
– Кое-что имеется, – басил Данила.
        А потом они сидели в летней кухне. Стол накрывала принаряженная по этому случаю Дуся.
– Хороша девка? – словно между прочим спросил Гуров своего помощника.
– Еще бы! – прищелкнул языком чуть захмелевший Данила.
– А хочешь так, чтобы твоя была?
– Ну тебе, пап,– повела своими светло-серыми глазами Дуся. Но Валентин Лукьянович, видно боясь переиграть, тут же прикрикнул на дочь:
– Ну ладно, Дуся, давай не мешай, у нас мужской разговор.
– Чего уж ты её гонишь, Лукьянович, – добродушно потянул Данила.
       Когда был осушен графинчик с водкой и исчезли с тарелок грибки, огурцы и жареная рыба, Валентин Лукьянович подвел парня к добротному гаражу, открыл ворота, и предстала перед взглядом Данилы новенькая белая «Нива».
– Сказывай, сколько сезонов тебе за такую надо работать?
– Ге, Лукьяныч, смеёшься. За зарплату разве такую купишь? Это воровать надо. По себе сужу. Ну, собью я за лето полторы тысячи, так ведь и жить надо. А там мать плачет, дом ремонтировать надо...
– На свои деньги купить, не спорю, трудно. А хотел бы иметь такую?
– А то нет, – проговорил Данила.
        На следующий день, когда за горизонтом утонуло солнце, а по небу расползся полукруг зари, в летней кухне Гуровых вновь сидел за столом Данила. Сильно поблескивали от сытой еды губы, а умильно-глуповатая улыбка так и не сходила с его лица.
       Так и привадил парня к своему дому бригадир. Данила был человеком невзыскательным. Близость с Дусей его вполне устраивала. И вскоре в доме Гуровых была тихая скромная свадьба.
       Давно подмечено: жизнь непредсказуема. Она так и эдак меняет свое русло. И настолько в ней меняются люди, что они своими мыслями и поступками совершенно не похожи на себя вчерашних.
       Нечто подобное произошло и в жизни Гурова. На одном из утренних нарядов председатель Нефедов сделал сообщение:
– Мне в РАПО предлагают оборудование для изготовления гвоздей для нужд района. И я вот прикидываю, а стоит ли брать? Конечно, строительство и у себя на центральной усадьбе мы ведем большое. Так что – на ваш суд, чтобы потом кривотолков не было.
– Конечно, брать надо. Гвозди в хозяйстве всегда нужны, – заговорили завфермами и звеньевые разом, уловив настроение председателя.
       Гуров, зная преимущество надомного труда над прочим колхозным, мысленно примерил оборудование для изготовления гвоздей к своей, тогда уже заметно расширившейся, усадьбе.
       Оставшееся время Валентин Лукьянович сидел беспокойно ёрзая на мягком стуле.
       Когда люди освободили кабинет, оставив после себя вдоль стены неровный ряд стульев, к председателю подошел Гуров.
– Разговор есть...
– Относительно чего? Высказывайся, Валентин Лукьянович...
– Я насчет оборудования. У вас что, и место уже определено, где его разместить? И люди для работы на нем имеются?
– В том-то и дело, что нет ни того, ни другого...
– А может у меня расположить оборудование? У меня хватит. И дочь с зятем при деле будут. Да и сам я, когда выдастся свободная минута, работать готов вместе с ними.
– Признаться лучшего варианта я и не жду. Только, Валентин Лукьянович, сам понимаешь, дело это новое, гвозди и в других районах нужны. До изобилия-то у нас далековато. Мы – друзья, нам стесняться и скромничать нечего, где-то надо тебе и со мной делиться, – вмиг сосредоточенным и серьезным стал взгляд Нефедова.
– О чем разговор?! Навар будет, друг друга не обделим, – твердо заверил председателя бригадир.
        Негромоздким было оборудование для изготовления гвоздей, вполне оно вместилось в доме бывшего соседа Митькина. Состояло оборудование из пресс-штампа и устройства для разматывания катанки – грубого сталистого провода.
У Данилы вполне хватило способностей для работы на штамповке гвоздей. В свободное время к агрегату становились и Гуров, и даже Дуся, которая восторженно ликовала:
– Папка, папка, смотри, здесь нажимаю, а там хлоп – гвоздик, хлоп – второй гвоздик...
– Медведя поставь и малость подучи, так и у того получится, а ты ведь, Дуся, человек, – тихонечко, без грубостей внушал Гуров дочери, что работать можно и без особого восторга.
        Полтора месяца вполне исправно работал микроцех. Оказалось это дело доходным не только для семьи Гуровых, но и для председателя. В день получки он дополнительно к зарплате положил в свой карман еще триста пятьдесят рублей. И все было бы хорошо, но вскоре появилась проблема катанки. Прожорливым оказался агрегат.
        Нефедов, не мешкая, отправил Валентина Лукьяновича на один из крупных уральских сталепрокатных заводов.
– Недельку побудь там, присмотрись, может на какого кладовщика выйдешь... Главное – только зацепиться...
        Наряду с председательским советом у Гурова было и свое соображение: «Что со всякой вшивотой связываться, если выходить, так на директора».
       Но не вышел Валентин Лукьянович на директора, его не оказалось на месте, а вот главный инженер завода Белкин – поджарый, с крючковатым носом – его принял в своем кабинете.
       Гуров поведал ему о своей нужде, приведшей на завод.
– Катанка нужна? А что бы вы предложили взамен нам? – пытливо смотрел умными и чуть смеющимися серыми глазами Белкин на Гурова. Где-то в душе его смешило простодушие крепкого осанистого мужчины. Ведь в основном в последние месяцы у главного инженера были деловые контакты с представителями иностранных фирм. А это перед ним стоял мужик из российской глубинки, которая находилась где-то между Цной и Мокшей.
       Вопрос Белкина поставил на некоторое время в тупик Гурова.
Что можно предложить этому человеку? Был бы такой завод на территории Полянского района, в котором он живет, можно было бы поманить и куском мяса. На такую наживку и крупная, порою, рыба клюет. А сюда, чтобы доставить свеженицу, самолет нужен. Такой техникой, увы, колхоз не располагает. Но в ту минуту Гуров случайно вспомнил, как пожилая женщина мела массивные ступеньки входа в здание заводоуправления, в котором как раз находился он, Гуров. Метла у женщины была стершаяся до самого черенка. Гуров тогда даже пошутил:
– Приехала бы ко мне в колхоз, я бы тебя таким инструментом снабдил.
– Оно и видно, доснабжались, в магазинах шаром покати, – раздраженно отреагировала на слова Гурова женщина.
       Но это раздражение уборщицы особо не волновало Валентина Лукьяновича. Подобным образом говорят теперь в любом людном месте. А вот стертая донельзя метла ему не давала покоя.
– Что призадумались? – явно забавляясь своим незадачливым просителем, напомнил о себе главный инженер.
– Прошу прощения. Как здесь не призадумаешься, когда работать нечем? А здесь еще что-то взамен. Могу предложить метлы. А больше что? В этом отношении у меня жена такая рукодельница. Рядом с селом-то у нас такой лес начинается...
– Лес-то чей? Колхозный или государственный? – как-то осторожно спросил Белкин, и при этом в глазах у него появилась какая-то сосредоточенность, отчего он еще больше принял сходство с беркутом.
– Есть и колхозный, – качнул головой Гуров.
– А какой? Хвойный? Лиственный?
– Все есть: и сосна, и дуб, и береза...
– Это интересно, – уже как-то беспокойно начал вести себя Белкин. Прошелся по просторному светлому кабинету. Потом остановился напротив Гурова. Исчезла из глаз главного инженера недавняя насмешливость.
– Не устраивают метлы? – теперь уже Гуров напомнил о себе.
– Забавное сотрудничество, – наконец-то произнес Белкин. – У нас цехов здесь много. Метлы быстро съедаются. И нужны нам не только метлы, но и черенки. Одним словом, любой пиломатериал.
– Нет, у нас не лесхоз, а колхоз. Мы так, по мелочам. Ну, черенки, ну реечки, ну плинтуса для облицовки. Но для этого нужны станки. – Тут же дал понять Гуров, чтобы на большее главный инженер не рассчитывал.
– Так вам же не сотня станков нужна, а два-три...
– Это верно, станков надо не очень много, – ответил Гуров и вспомнил про дом Маруси Заозерной. И тут же он представил там фрезерный и фуговальный станки. А у входа красивую вывеску – кооператив «Дубравушка».
– Немного найдем, – уверенно заявил главный инженер.
– Это дело еще бы согласовать с председателем надо, – размышляюще обронил Гуров.
– Согласовывайте, – ответил Белкин.
       Домой Валентин Лукьянович возвращался не только с катанкой, но и с предложением о сотрудничестве.
       Потом на завод ездил и сам Нефедов. И уже к осени в доме Заозерной были установлены станки для обработки древесины. И пошли по тройной цене на ряд крупных заводов метлы и черенки для лопат.
       Между тем в колхозе было принято решение убрать из Бугрищ всю технику. Распалась полеводческая бригада.
–  Для кого-кого, а для Никитичны в любое время компромат найти можно, – говорил в те дни Нефедов.
– На живое место что-то не очень хочется, – высказывал сомнение Гуров. Без особого сожаления он расстался со своим бригадирством.
        Так образовался рядом с микроцехом по выпуску гвоздей и семейный кооператив «Дубравушка».
       Частыми гостями в доме отца стали сыновья. В дни отпуска и старший Николай, и младший Петр работали вместе с ним в кооперативе. И заметно возрастал выпуск продукции. По тысяче рублей в кармане увозили за месяц работы братья.
– Так, батя, пахать можно, – потирал руки довольный Николай.
       А Петр, которому от отца передались не только рост, но и житейская сметка, стал делать намеки:
– Слышь, отец, а что это я в городе-то за триста рублей вкалываю инженером? Не лучше ли к тебе в соседи?
– Повремени, сынок. Время-то вон какое неспокойное. Вот все уляжется мало-мало... Тогда другое дело, развернуться у нас здесь можно, – говорил Гуров, а у самого мечтательно горели глаза. Данила теперь не ходил с мужиками по шабашкам, хотя и работать ему приходилось не меньше. Он не только штамповал гвозди, но и валил, и раскрежевывал по нужным размерам хлысты берез и сосен. Появилась в его осанке некоторая важность. И, если кто спрашивал из бывших приятелей про жизнь, незамедлительно отвечал:
– Мне заработать полста рублей в день – раз плюнуть.
        Удачно складывалась жизнь Данилы. Дуся родила ему сына. Конечно Галина Ивановна переживала: а вдруг он пойдет в родителей? Что касалось Валентина Лукьяновича, он старался жену успокоить:
– Ничего, внучонка Сереженьку, пока я жив, в обиду не дам.
По договору с колхозом кооператоры взяли на откорм еще пять бычков. Для них как раз и надо было привезти Михаилу сено.
– Уже готов? – спросил тракториста вышедший из дома Данила. Равнодушное безразличие было на его полном заспанном лице.
        Вышел из дома Валентин Лукьянович. Был он по-прежнему статен и широк в плечах. Густые темные волосы только с висков чуть тронула седина. Привлекательным было его моложавое крупное загорелое лицо. В темных настороженно-внимательных глазах остро поблескивали алмазами зрачки.
–  Ну что, Миша, тебе косу беру? – как-то резко вскинул взгляд своих глаз на Михаила Гуров. Полуулыбка - полуусмешка кривила его розоватые губы.
– Бери, – не отказался Михаил.
       Бережно Валентин Лукьянович положил в тракторную тележку еще с вечера приготовленные косы, вилы и грабли.
       Михаил ехал один. Гуров с зятем на место покоса приехали на «Ниве». За рулем машины был Данила.
       Трава в лощине была густой, словно не роса лежала на её стеблях, цветах и узких листьях, а проступивший пот земли. Приятно пахло медуницей и валерьяной.
– Хорошо поработать с утра по прохладце, – опытным взглядом окинул покос Валентин Лукьянович и достал из-за голенища резинового сапога брусок. Старательно поправил косы, а затем плюнул в широкие ладони и потер их друг о дружку, взялся за окосье. – Ну, с господцем, ребята.
        Легко работал косой Валентин Лукьянович. И как-то незаметно завлажнела на плотной спине клетчатая рубаха. Поблескивали от росы резиновые сапоги. Тянулись, желая не отстать от впереди идущего, Данила и Михаил.
        Часа через два едва не половина лощины была выкошена, словно подстрижена «под нулевку». Валки своими ровными рядами чем-то напоминали матросскую тельняшку. Неистово трезвонили потревоженные кузнечики, поднялись в утренний прохладный воздух всевозможные букашки, бабочки, жужжали перепуганные мухи, слепни и оводы.
– Ну что? Перекусим, мужики? – как-то неожиданно подал голос Валентин Лукьянович, когда солнце из большого красноватого превратилось в белесое, тугое. И стояло оно высоко над лесом.
– Не мешало бы, – тут же выдохнул Михаил. Почти ежедневные выпивки, конечно, сказывались. Он чувствовал, как тяжело, с надрывом работает сердце. И собственное тело Михаилу показалось разлаженным музыкальным инструментом. Невпопад бился пульс и на руках, и в висках. Сухо было во рту. А голубоватая рубашка – вся в белесых разводах. Это её, промокшую насквозь потом, подсушило разогревающееся с каждой минутой солнце.
        Устали от работы и Валентин Лукьянович, и Данила, но не до такой степени, как Михаил.
        На завтрак мужики расположились рядом с «Нивой». Валентин Лукьянович прежде всего извлек из сумки бутылку с прозрачным, как роса на траве, самогоном..
– Твоя, Миша, радость, да? – мягко, с желанием польстить своему помощнику проговорил Гуров.
– Это ты, Лукьяныч, подметил точно, – улыбнулся Михаил. После завтрака он заметно повеселел, его даже потянуло к деловому разговору:
– Скажи, Лукьяныч, ты у нас кооператор сейчас, это дело выгодное или как?
– Выгодное не выгодное, а работать, Миша, надо, – уклончиво ответил Гуров.
– А вот землю бы ты взял? – не унимался Михаил.
– На земле пахать надо, а мы с Данилой, увы, не механизаторы. Вот так вот, Миша.
– Постой, отец, – вдруг неожиданно вмешался в разговор до этого молчавший зять Гурова, – а ведь гектаров десять нам бы можно взять в аренду и держать не пять бычков, а двадцать.
– Ты это к чему, Данила? – с любопытством взглянул на зятя Валентин Лукьянович.
–  А к тому, чтобы к себе взять на работу Мишку вместе с трактором. Платили бы ему, поди, побольше, чем в колхозе, только и всего.
Михаила от этих слов взяла оторопь. «Ну дает недоумок. А что же люди-то толкуют, якобы он в работниках? Да он же игрок!». И уже в помине не было в голове Михаила мыслей о том, что рослый увалень глупее его. И от этого ему вдруг стало досадно, и он с усмешкой, грубовато заявил:
– Э, браток, батраков в других местах поищи, а я и сам хозяином быть хочу.
– Кругом одни хозяева… – хмыкнув, многозначительно произнес Валентин Лукьянович и, поднявшись с примятой травы, добавил, – Ну что, мужики, еще маленько поднажмем?
– Можно и еще, – остывая от разговора, сказал Михаил, а взгляд его был устремлен на недопитую бутылку с самогоном.
Наблюдавший за ним Гуров словно между прочим спросил:
– Еще, что ли, хочешь?
– Не мешало бы, – проглотил вдруг образовавшуюся во рту слюну Михаил.
– Ну, с этого бы и надо было начинать, а то все куда-то в дебри и в дебри, – вновь сел на траву Валентин Лукьянович и неторопливо крепкими пальцами заключил в объятия узкоплечую бутылку.
        Вечером, после того как вывезли из лощины сено, Михаил почетным гостем сидел в летней кухне Гуровых. Выпил одну стопку, вторую. Но много ли надо было уставшему за день парню! После третьей стопки стал у Михаила заплетаться язык.
– Ты это, Валентин Лукьянович, налей-ка мне с собой поллитровочку. Я к Маруське Орбите свататься пойду.
– Так у неё же трое детей, – балагурил с пьяным трактористом Гуров.
– Вот и хорошо, готовенькие, самому трудиться не надо будет. А Манька, Лукьяныч, хороша! Грудь, ноги и губы, ну сладки... Где поллитровка-то, где? Я что? Задаром, что ли, вкалывал? – таращил уже почти ничего не смыслящие глаза на Гурова Михаил.
       И Гуров понял, что дальше шутить с трактористом нельзя:
– Полно, Миша. На вынос я тебе бутылку не дам, не в ресторане сидишь, да и готов ты уже. А чтобы не держал обиды – на, держи, – сунул Краюхину в руку два червонца бывший бригадир.
– Денежки, – пьяно улыбнулся Михаил, уже не сиделось ему на кухне. В голове была лишь одна-единственная мысль: где достать бутылку? Лукьянович отказывает. Без бутылки же захмелевшему Михаилу идти не хотелось. Но тут неожиданно он принял решение съездить до Покровки. «Там друзья – они помогут. А Марусе так и скажу: выходи замуж за меня. Эх, Маруся, Маруся!» –бормотал, влезая в кабину, Михаил, у своего дома он отцепил тракторную тележку. И, как говорят в народе, налегке помчался в сторону Покровки. Расслабленное тело Михаила болталось из стороны в сторону. Рассвеченное редкими огоньками электрического света, село словно плясало в его глазах.
        С проселочной дороги у Покровки Михаилу надо было въехать на дорогу с асфальтовым покрытием. Преодолев небольшой подъем, он должен был повернуть, но промедлил и поставил свой трактор как раз посередине дороги.
        Здесь послышался скрежет и лязг. Кто-то распахнул дверку, чьи-то сильные руки выволокли Михаила из кабины. До слуха стали доходить злые голоса:
– Убить гада мало!
– Это кого убить? – пробурчал Михаил.
        Но в ту минуту чей-то тяжелый кулак пригасил голос пьяного тракториста. Михаил упал на асфальт, пошли по его расслабленному телу гулять три пары мужских ног. Для самосохранения он инстинктивно согнулся калачиком, прикрывая лицо ладонями.
– Ой, как бы до смерти не забили! – послышался нежный женский голос.
– Вроде еще шевелится.
– А перегаром-то от него, перегаром...
– Мы и сами во хмелю, – раздраженно заметил один из мужчин.
– Машина-то как?
– Спасибо, притормозил  вовремя, а то не только бы фары были вышиблены...
– Запросить тысченку, пусть гонит и черт с ним...
– В деревнях совсем ездить не могут, – пробасил, по-видимому, хозяин «Жигулей» и, издав неистовый звук «И-а!», с особой жестокостью пнул           Михаила ногою под ребра.
       Михаил вначале сжался резиновым жгутом, а затем, теряя сознание, начал судорожно дергаться.
– Так ему же конец! – в смятении произнесла женщина.
– Тикаем! – со страхом пробасил плотный мужчина с замашками каратиста.
        Не слышал Михаил, как отъехали от трактора «Жигули». Всё это, конечно, произошло в считанные минуты. Но что это? Михаилу вдруг стало казаться, что на него летит огненно-жаркое солнце. Приоткрыл он сомкнутые веки и понял, что вовсе и не солнце летело на него, а он лежит в освещении ярких фар подъехавшей машины.
– Не убивайте, – прохрипел, проскрежетал Михаил. Ему показалось, вернулись те белые «Жигули». Но велико было удивление, когда он увидел над собой капитана ГАИ. «Час от часу не легче», – подумал Михаил, желая вдавиться, вжаться в асфальт.
– Все понятно. Выскочил, бедолага, на дорогу, а здесь легковушка. След-то  вон какой жирный. Вовремя затормозил. Но фарами, видать, в колесо втесался, стекло есть. Так оно и было. И в машине, по-видимому, под хмельком ехали, иначе с чего бы они скрылись? А этому бедолаге, видать, крепко досталось. Ты встать-то можешь? – присевший на корточки капитан коснулся лба Михаила.
– Не знаю, – простонал Михаил.
        С множеством ушибов и сломанным ребром, которое вошло в полость живота, был доставлен Михаил в районную больницу. Потребовалось хирургическое вмешательство.
        Через две недели к Михаилу в больницу наведался участковый милиционер, лейтенант Иван Забродин. Это был невысокий, но подвижный и стройный молодой человек с узкими щегольскими усиками и насмешливыми синеватыми глазами. С Забродиным Михаил учился в одном классе. Но того, что они одноклассники, не чувствовалось. Иван к Краюхину скорее относился с пренебрежением. Да иначе и быть не могло. Забродин знал о том, что Михаил пьет, мало того – еще и обижает родителей. Не раз и не два он совестил Михаила: «В какого же подонка ты все-таки превратился». Иногда грозил Иван определить одноклассника на пятнадцать суток, но, как видно, до этого не доходили у него руки.
– Фамилия, имя, отчество? – холодно произнес Забродин.
– А то не знаешь? – криво усмехнулся Михаил.
– Фамилия, имя, отчество?
– Ну, артист, – с укором покачал головой Михаил. Но дальше упрямиться не стал и принялся, хоть и без особого желания, отвечать на интересующие участкового вопросы.
       Наведался к Михаилу в больницу и Валентин Лукьянович. Его приходу он был рад.
– Маленькую-то не прихватил?
– Очумел?
– Значит не прихватил, – тут же утрачивая интерес к посетителю, разочарованно промолвил Михаил.
– Ладно тебе, не до маленькой... Я вот что скажу. Участковый хоть и свой мужик, но ты того, за самогонку помалкивай.
– Знамо дело. Я ведь этому рубаке-Ваньке лишь за деньги сказал...
– А где пил?
– Где надо, там и пил, – с каким-то бесшабашным достоинством произнес эти слова Михаил.
– Ну, это ты по-мужски поступил. Когда вернешься домой, тогда заглядывай, – подбадривающе на прощание подмигнул Михаилу Валентин Лукьянович.
        А между тем, пока Михаил лежал в больнице, в Старое Бугрище трижды приезжал на мотоцикле участковый. Обстоятельно он беседовал со старушками о жизни Михаила Краюхина. Одни уклонялись от ответов:
– Не дай бог узнает, чего доброго с пьяных глаз избу подпалит. Другие говорили все, как есть:
– Покоя не дает дома ни отцу, ни матери. Иногда вынуждены бывают ночевать у соседей. Не человек, а изверг.
       Не скрывали от участкового своего горя родители Михаила:
– Свое дитя жалко. А бедами так и качает. Не знаем что и делать. Ты-то, Ваня, видишь какой умный уродился. Кому скажи, что с нашим в одном классе учился – не поверят, – говорила Раиса, а у самой по щекам катились слезы.
– Михаила надо лечить, – твердо поставил вопрос участковый перед правлением колхоза.
– Мы, собственно, и не против, – дал согласие Нефедов.
        В таких людях, как Михаил, район испытывал большую нужду. Лечебно-трудовому профилакторию срочно требовались все новые и новые пациенты, они ведь не только лечились, но и работали в райцентре на старом кирпичном заводе. Конечно, письменных каких-либо разнарядок не было, а вот устные установки из райисполкома в правоохранительные органы поступали.
– Район без кирпича задыхается, а кругом столько пьяных ходит. Ну, право, смешно.
        Перед выпиской из больницы Михаилу предложили пройти медкомиссию. Неутешительным было медицинское заключение, в нем говорилось, что Краюхин Михаил Семёнович нуждается срочно в лечении у нарколога...
– Да вы что?! Я разве алкаш? Побольше месяца я пробыл здесь, но кто меня видел пьяным? Кто? На кирпичи отправляете? А я ведь, может, к невесте хочу?..
– Нервное расстройство, через недельку-другую пройдет, – улыбнулся маленький розовощекий с круглым животом главный врач больницы.
– Ну уж нет! Хватит мне с вами... – вышел из кабинета главного врача Михаил, но там, в коридоре, его уже ждали два рослых милиционера, которые несли службу при Полянском ЛТП.

8

       У Раисы Краюхиной все эти дни так и не сходила краснота с глаз. Подолгу в задумчивости глядела она на дорогу, но не видела покачивающегося Михаила. Было бы здоровье да поближе до райцентра, она уже не раз побывала бы у сына и досыта с причитаниями и подвываниями наплакалась.
        Михаила, как любая мать, Раиса порой оправдывала: «Не пили бы люди, так и Мишенька мой ходил бы трезвый. А трезвый он ведь неплохой, трезвый он хороший. Только вот по молодости, по глупости ошибся. Но с кем не бывает?!».
        Шли дни. Отступила от Раисы боль. А когда пришло известие о том, что определили его в ЛТП, стала закрадываться в душу этой женщины надежда. А может и действительно подлечат, может, наконец, и появится отвращение к этой гадости? И будет спокойно и тихо в доме, и уже не ворвется среди ночи сын и не будет сверкать бельмами глаз, кричать ошалело:
– Есть здесь кто живой? Эй, матуха, есть, где у нас какая бормотуха... Выпить мне, выпить... Движок останавливается.
       Не будет Семён судорожно сжимать и разжимать пальцы рук, задумчиво говоря одно и то же:
– Хоть и дите родное, а прибить не жалко. Только вот сил нет. Что за идиота на свою шею вырастили?
        Теперь менялись мысли и у Семёна. Он тоже рассуждал приблизительно так же, как и жена:
– Может и действительно подлечат?
        Семён даже представлял, что, вернувшись домой после лечения, Михаил скажет: «Был же я дурак, но ты прости, отец».
       А как-то в начале августа, когда уже не колосилась в поле пшеница, стояли на фоне черной, словно обуглившейся, пахоты золотистые и еще совершенно не потускневшие от непогоды скирды соломы, а в садах янтарная спелость коснулась яблок, Семён решил наведаться в лечебно-трудовой профилакторий к сыну.
       С утра вместе с Раисой они сварили два десятка яиц и курицу, напекли пшеничных блинов, в бутылку налили молока.
– Соскучился, поди, по домашней пище, – приговаривала Раиса.
– А то не соскучишься: кормят, поди, какой-нибудь баландой из расчета рубль на день. С нашим братом разве где считаются, – вторил жене муж.
       Из Покровки, загрузив будку хлебом, Семён сразу домой не поехал, а, оставив лошадь у знакомых, сел на маршрутный автобус. Где-то через полчаса он был уже в райцентре. Кирзавод находился как раз при въезде в Полянск. На территории завода, прежде всего, бросалась в глаза огромная конусообразная труба. Замысловатым памятником возвышалась она над покосившимися дощатыми навесами, где со скрежетом транспортер на своих небольших подвесках с холодным упрямством доставлял к печам сырец кирпича. Из-за многочисленных котлованов и рытвин местность вокруг завода была словно изъедена оспой. Семёну Павловичу, когда он работал в колхозе разнорабочим, здесь бывать приходилось частенько.
        Прежде всего Краюхин заглянул в небольшой прессовальный цех. Через выбитые окна там гуляли сквозняки. На полу, едва ли не по щиколотки, была вода. Размеренно пресс выдавливал из своего нутра сырец, похожий на хлебные буханки. Средних лет мужчина, небритый, сумрачный, с ног до головы обляпанный влажной глиной, угрюмо взглянул на Семёна.
– Кого ищешь, отец?
– Краюхина Михаила.
– Иди туда, где труба. Там печь сегодня открыли, он на выемке кирпича пашет.
       У входа в помещение с мрачными подвальными сводами сидел, закинув ногу за ногу, на мягком старом стуле молоденький милиционер и лениво потягивал из бутылки газированную воду. Увидев подошедшего Семёна, оторвал бутылку от розоватого рта.
– Чего надо?
– Сына бы мне, Мишку Краюхина, повидать.
– А что несешь?
– Да вот, снедь всякую, – принялся дрожащими руками извлекать из сетки содержимое Семён Павлович.
– Главное, водки бы не было, а это неси. Питание здесь далеко не курортное, – с безразличием проговорил милиционер и вновь приложил бутылку к губам.
       Неторопливо прошел Семён к третьей печи, она была вскрыта. И там, наверху, он увидел двух копошившихся людей, в одном из них тут же узнал сына. Лицо его было потное, изможденное. «А здесь жарко», – поймал себя на мысли Семён Павлович, ему стало вдруг невмоготу душно.
– Что же в такой жаре-то? Нельзя подождать, что ли, пока печь остынет? – с сельским простодушием громко высказался Семён.
– Э-э-э, дядя, стране кирпич нужен, а ты такое – нам. У тебя там, в сетке-то, по сто граммов не найдется? – насмешливо спросил напарник Михаила.
       «Исправляются», – с укоризною подумал Краюхин-старший. А Михаил сухо обронил:
– Хорош бузить, – перелез через край печи на деревянный настил и по трапу спустился на бетонный пол. На нем была роба из плотного шинельного сукна, обут он был в кирзовые сапоги.
       «Ну и выправка!.. Эх, Мишка, Мишка, превратишься ты здесь в сухарик. И что за мужик из тебя получится?». Невольно Семёну вспомнилось, как когда-то он ждал сына, как радовался его рождению. Нет, рождению дочерей он так не радовался. Продолжатель краюхинского рода. И вот он... То в тюрьму сел за какого-то задрипанного барана, то теперь вот через свою дурь на кирпичах...
– Пойдем туда, там прохладней, – качнул головой Михаил в сторону второй печи, напротив которой были стол и скамейка.
       Вроде о многом хотелось поговорить Семёну Павловичу с сыном, а когда встретились, то оказалось, что нужных слов поблизости и нет.
– Мать как там? – усевшись за стол, первым заговорил Михаил.
– Ничего вроде, а вообще переживает очень.
Натянутым был разговор между отцом и сыном. В конце встречи Михаил, словно невзначай спросил отца:
– Маруську-то видишь?
– Кого? – сразу не понял Семён Павлович вопроса.
– Орбиту, будто не знаешь?
– А... Вон ты про кого... А что ты хотел?
– Хм, – хмыкнул Михаил и несколько теплее стал его взгляд, и вроде что-то скупой улыбки образовалось в уголках его губ.
– Привет передай, а впрочем… минуточку, – проговорив так, Михаил быстро направился туда, к третьей печи. Там, в конце помещения, была бытовая комната. Через непродолжительное время Краюхин-младший вновь вернулся к отцу. В его руке были авторучка и листок бумаги.
– Пару слов Марусе черкну, передашь.
– Черкни, коли охота такая имеется, – сдержанно произнес Семён Павлович, а сам подумал: «Видел как дело-то еще оборачивается. Может не переживать надо было, а радоваться тому, что у нас объявилась Маруся?».
        Не отличался Михаил какими-либо сочинительскими способностями. На письмо в несколько строк он затратил немало времени. И при этом-то улыбался, то что-то, шевеля губами, ласковое бурчал себе под нос. Но в эту минуту появился молоденький милиционер:
– Краюхины, вам надо было бы побольше беседовать дома, а здесь надо работать.
        Осторожно, точно боясь помять записку сына, Семён Павлович засунул в карман вчетверо свернутый листок бумаги. А самого, как и любого родителя, так и разбирало любопытство: «Что же это там написал Орбите Михаил?».
         Едва от Михаила ушел отец, к нему подскочил, по-видимому, все это время наблюдавший за ними, розовощекий и довольно-таки упитанный Володя Карасев. Увидев его впервые, ни за что нельзя было подумать о том, что этот сорокапятилетний, никогда не куривший мужчина, – пьяница, с обидной кличкой Потеха. Имея хороший аппетит, он не прочь был покопаться в мусорных ящиках. И, если его хотела опередить какая-либо бездомная собака, то он зло бранился: «Оголодала, шалава. Вон отсюда!..».
        В свое время он считался неплохим слесарем. Нарасхват был Володя. Кому водопровод в дом подвести, кому отопление сделать, канализацию починить, – все к нему. А благодарили за труд Володю магарычами. И доблагодарились до того, что без ста граммов не мог он ключ разводной в руки взять. Приучилась к выпивкам и жена Роза. И, когда в доме пропить уже было нечего, а выпить хотелось, Володя за бутылку вина мог первому встречному предложить жену. Один клиент попал с хорошими деньгами и пили Карасевы до такой степени, что Роза умерла. А Володя, оставшись один (дети – а их у Карасевых было двое – давно уже жили в детдоме), запил еще злее. И даже уже в медвытрезвитель его никто не забирал, а вот здесь, в профилактории, он еще был нужен.
– Мих, посмотри, в сетке у тебя бутылка. Я видел. Если что-то такое, ну хотя бы полглоточка.
– Да молоко это...
– А может не молоко, может самогон чем подкрашенный? Ну достань, посмотрим, – желаемое Карасев уже выдавал за действительное.
– Говорят же...
– Ну, достань... Христом богом прошу, достань, – взмолился, Потеха и, мало того, опустился на колени.
        Это Владимир не считал за унижение. Таким образом он выпрашивал последнее время во дворе пивного бара у людей остатки пива.
        Иногда он получал за свое скоморошничанье остатки пива, а иногда и пинок ногой. Частенько Потеха ходил с расквашенным лицом и синяками под глазами.
– Да молоко же это, молоко, – с усилием высвободился из трясущихся рук Владимира Михаил.
        Перед входом в бытовку на пути Краюхина встал Евгений Васильевич Сухарьков, а попросту – Холява.
– Может и прав Потеха. Может быть, у тебя и действительно в сетке не молоко, а какая-нибудь брага?
– Ну и что, если и брага? – несколько заносчиво повел себя Михаил с этим человеком, и так вести себя с ним у него, как ему казалось, было, основание.
– Во-во... Я так и думал, там у тебя брага, брага, – ухватил за руку Краюхина Евгений Васильевич и потянул в полутемный закоулочек между стеной и печью.
        Это был бывший народный судья. Когда-то судил он и Михаила. В молодые годы слыл толковым юристом. Как никто другой, знал юриспруденцию. Одновременно жили в нем хапуга, взяточник и пьяница. Допился до того, что на последних судебных процессах за литр водки, умело оперируя и жонглируя судебными статьями, мог отвести от тюрьмы явно проштрафившегося человека.
Но в тот год, когда судил Михаила, снисхождение делал не всем. Особенно строг и непреклонен Евгений Васильевич был к тому, кому нечего было предложить, и к тем, кто не умел предлагать.
       Незаметно народный судья стал напиваться и в перерывах между заседаниями. А однажды один из пострадавших, видя, что суд идет явно с перекосом, во всеуслышанье заявил:
– А судья-то лыка не вяжет...
– Это кто лыка не вяжет? – возмутился Евгений Васильевич. На некоторое время его даже покинул рассудок. Минуты три он говорил невпопад и совершенно не по тому делу, которое слушалось.
– Евгений Васильевич, вы папки перепутали, – вкрадчиво тогда подсказал судье один из народных заседателей.
       Потом было ещё несколько подобных случаев, после чего Евгений Васильевич распрощался со своей должностью. Частенько его стали видеть в компании местных пьяниц у вино-водочного магазина или у пивного бара. Уехала от стыда и позора за пределы района от него жена. Конечно, не с пустыми руками. В минуты хмельного откровения Евгений Васильевич говорил дружкам:
– Вокруг пальца, как мальчика, обвела меня Альбина. Голым оставила на произвол судьбы. Как доверял, как верил. Даже «Жигули» забрала. «Тебе к чему? Разобьешься!».
        Постепенно Евгений Васильевич опустился ниже тех, кого когда-то судил, но внешне он отличался от заурядной хмельной братии. И попрошайничал Евгений Васильевич у питейных заведений, можно сказать, интеллигентно.
– Не откажите, пожалуйста, бывшему судье в двадцати граммах. Будьте милосердны.
– А ты был милосерден, когда судил? – хамили мужики, среди которых встречались и бывшие зеки.
– По-всякому было. Так что же, вы меня теперь за прошлое того будете? – хлопал Евгений Васильевич себя узкой ладонью по заметно уменьшившемуся заду, который когда-то был похож на зад упитанной женщины.
       Находились охальники, говорили:
– А что? Можно.
        Доходили такие слухи и до Михаила. Особо он в них не верил и воспринимал как обыкновенные наговоры на известного в районе человека. Но это было до исправительных работ на кирзаводе. Теперь Михаил воочию убедился, что за глоток спиртного Евгений Васильевич готов на все.
– Вознесись, возвысься, Миша, над своим бьющим судьей. Сними стресс, я потерплю... И все за стакан браги. Зато потом где-то гордиться будешь.
        Не по себе стало Михаилу. Фонтаном выплеснулось из него содержимое желудка.
– Это что же тебя так от бывшего судьи-то стошнило? – растерянно начал озираться по сторонам Евгений Васильевич.
– Отстань, – сунул в руку бутылку с молоком Михаил тому, кто когда-то его судил строго, не делая скидок ни на обстоятельства, ни на молодость. «Это, товарищи, не только воровство государственного, но это еще и разбой...»
        «Давно ли это было?! Ну ладно я, в навозе родился, в навозе копошился... А это же? До такого докатиться? Здесь же больные люди!». Хотелось Михаилу произнести про себя еще и «конченые люди», но не посмел. «А сам-то я, сам? Не у этой ли черты стою? А ведь у этой...». И вспомнилась парализованная мать, и он, стоящий над ней среди ночи: «Где выпить? Ищи!..».
        Потемнело в голове от дум. Пошатываясь, Михаил шел в бытовку, чтобы положить там передачку, привезенную отцом.
        «Что со мной? Что со всеми нами? Что?» – и в этот, и в последующие дни искал ответ на эти вопросы Михаил. Но ответ так и не находился.
        
         Из Полянска до Покровки Семён Павлович доехал на колхозной попутной машине. Настроение было не то что хорошее, но и не плохое. Милиционер ничего худого не сказал о сыне, а значит ведет он себя в ЛТП тихо, не безобразничает.
        А когда Семён Павлович уже привычно восседал на мягком сиденье, прислонившись спиной к хлебной будке, не выдержал и на полпути к дому достал записку сына. А потом, осмотревшись по сторонам и убедившись, что поблизости никого нет, остановил лошадь:
– Отдохни, родимая...
        Внимательно всматривался Семён Павлович в корявый почерк сына. Все до словечка ему было ясно и понятно.
        «Маруся, как глупо дело обернулось. Тогда на сенокосе я только и знал, что думал о тебе и рвался к тебе, а угодил вон куда. Знала бы ты о том, как я о тебе думаю! Ты там не глупи, придерживайся маленько. Одним словом – жди меня, я вернусь. Честное слово, вернусь. Вот и все. До встречи. Твой Михаил».
        И эти строки принадлежали уже не только Михаилу, но и Семёну Павловичу. И у него от них поднялось настроение. «А он, видать, не утратил аппетита к бабам. А значит, будут у него дети. Нет, не отомрет краюхинская ветвь».
        Позднее обычного въехал в село Краюхин. На улице было жарко, в тени домов и деревьев купались в пыли куры. Но как всегда, у дороги хлебовозчика встречали старушки.
– С хлебушком?
– А то, как же без хлебушка-то, как? С хлебушком, конечно, с хлебушком, – по-особому бодро, с настроением говорил Семён Павлович. Подъезжая к усадьбе Маруси Заозерной, он рукой прикоснулся к карману: на месте ли записка? «А ведь в Михаиле не погиб еще мужик. Не доконала до конца его водка».
– Дядя Семён, ты с хлебушком? – напевно произнесла вышедшая к дороге дочь Маруси Света. Она тоже последнее время встречает ежедневно Краюхина у дороги. Нравится Семёну Павловичу мягкая улыбка на её милом, с тонкими чертами, лице.
– С хлебушком, девонька, с хлебушком. Без хлебушка человеку нельзя. Ты здесь возьмешь или как? – ласковее и приветливее обычного при разговоре с этой стройненькой девчушкой звучал в этот день голос Краюхина.
– Здесь – нет, здесь не хочу. Я вместе со всеми, – покачиванием головы тут же запротестовала Света.
– И правильно, ножки у тебя молоденькие, пробежишься, и ничего с тобой не случится, – с одобрением отнесся Семён Павлович к словам девчушки. А между тем его взгляд скользнул по Марусиному домику, по ветхой кровле, по окнам, из которых по-прежнему торчали шабалы. «Господи! Убогость-то какая!». И как-то непроизвольно Семён Павлович вновь коснулся кармана. «Свете, что ли, записку отдать, чтобы Маньке передала? Но нет, сам передам. Пусть поймет баба, что и мне она отныне не чужая. А может стекла вставить, да и кровлю маленько подлатать? А то что это?» – неторопливой чередой шли мысли в голове Семёна Павловича.
        Встретила у дома Семёна и Раиса.
– Не пустой?
– Да ты чего? С хлебушком, Рая, с хлебушком.
– А Миша-то, Миша как? – проговорила Раиса и словно замерла, а взгляд её был прям и недвижим. Будто все недуги разом покинули тело этой больной женщины.
– Вроде ничего. Спросил о тебе, как и что ты... Поговорили. Трезвый – человек человеком, – говорил Семён все так, как было на самом деле, скрывая лишь одно, что сын ему показался худым и изможденным.
– Дай бог, дай бог. А это, Семён, пить его отучают или как? – спросила Раиса, и вновь безвольно мотнулась на её плечах голова, блуждающим сделался взгляд.
– В этом деле все от человека зависит. Покуда сам не бросит пить – никто не поможет: ни лазарет, ни запрет, – рассудительно ответил на вопрос жены Семён.
        В дальнейшем этот день ничем не отличался от предыдущих. Краюхин сходил к реке на луг и подоил свою белесую с желтоватыми пятнами на боках корову, напоил теленка, собрал от несушек яйца. После того, как пообедали с Раисой, стали подходить за хлебом люди. А Михаил из головы Семёна так и не выходил. И одолевали мысли о Марусе. Лежащую в кармане записку он ощущал как что-то живое. И она, словно какими-то крепкими нитями, соединила в одно Михаила,  Марусю с детьми и его, Семёна, вместе с Раисой. И ему стало стыдно за тряпье, торчащее из окон дома Маруси, за председателя Нефедова, за то, что он не торопится прислать туда строителей и поэтому далеко не случайно Семён, управившись с домашними делами, собрал в дерматиновую сумку немудреный инструмент: топор, ножовку, молоток, на всякий случай сыпанул в неё три горсти гвоздей, стеклорез, металлическая часть которого была одета в матерчатый чехол, и решил отправиться к Марусе. Прихватил Семён с собой и несколько небольших стекол. Стекло он выбрал в прошлом году на ферме из стеклобоя после ухода колхозных строителей: «В хозяйстве и пулемет пригодится». И верно. Теперь Семён был доволен тем, что не прошел когда-то мимо стеклобоя, где вынужденного, а где и допущенного из-за обыкновенной безалаберности.
–  Далеко, Семён, собрался? – поинтересовалась перед уходом мужа Раиса.
– Да просила здесь одна помочь немножко, – соврал Семён Раисе, чтобы не расстраивать её и не упоминать лишний раз при ней имя сына.
       Интересовались у Семёна и встречающиеся односельчане:
– Куда это ты со стеклом-то?
– По делам, – отвечал Краюхин.
        Перед домом Маруси он остановился в ожидании, что кто-то да выглянет из полуприкрытой двери сеней. И действительно: на крыльцо с тряпкой в руке вышла Света. Судя по всему, она занималась уборкой.
– Ты к нам, дядя Семён?
– К вам, Света, к вам. Мамка-то дома?
– Еще не пришла. Сегодня получку давать будут, а потом в Покровку в магазин отвезут.
– Ну-ну, и это надо, – проговорил Семён Павлович и по гладкой тропинке прошел к дому, затем к завалинке, положил сумку с инструментом, а заодно и приставил стекло. – А где же мужики? – взглянул на Свету Краюхин.
– Илюш, Вася! – негромко крикнула Света.
– Мы здесь, – откуда-то со стороны огорода выскочил Илья, а за ним братишка в грязной рубашонке и в залатанных на коленях брюках.
– Я – тракторист, – выхватив изо рта пустышку-неразлучницу, как всегда не замедлил представиться Василий.
– До недавнего времени вас два здесь тракториста было, а теперь ты один остался, а второй кирпичики из печи вынимает. Такие вот, брат, дела, – горько пошутил Семён Павлович, потом вздохнул и заговорил с Ильей.
– Я ведь кое-что вам подделать пришел. Так как? Помогать-то мне с братишкой будешь?
– А что делать? – осведомился Илья.
– Что скажу, то и будете...
– Говори...
– Для начала вытаскивайте из окон тряпки, но с одним условием: работайте аккуратно, – стараясь расположить к себе детвору, балагурил Семён Павлович. И это не могло не понравиться Илье и Василию.
        Вскоре вместо тряпья в лучах солнца в окнах начали поблескивать стекла. Семён Павлович прошел к калитке и издали взглянул на дом.
– А видок поприятнел, – явно любуясь своей работой, произнес Краюхин.
        В сенях Семён Павлович увидел три рулона рубероида.
– А это для чего? – спросил он Свету, которая, помыв полы в доме, занималась теперь уборкой в сенях.
– Для крыши, из летнего лагеря мужики привезли. Там они навес какой-то перекрывали, она у них за поллитровку и выторговала. Строителей не дождешься, придется кого-нибудь нанимать. Осень не за горами, зальют дожди...
– Это верно, строителей не дождешься. Да и кто кому нужен в нашей жизни? Но об этом не стоит. Ну, Илья, кровлей займемся теперь?
– Можно и кровлей, – солидно обронил Илья.
– Я – строитель, – незамедлительно изрек Василий.
– Строитель? Да, – горько вздохнул Семён Павлович, и усмешка скривила его губы.
        Возле сарая Краюхин отыскал старую лестницу и старенький трап, с которого обычно бывшая хозяйка обмазывала глиной трубу, а также щели вокруг неё. Бережно Семён Павлович срывал с полуистлевшей кровли тонкие, еще не прогнившие насквозь, штакетины. Их у него, стоя на лестнице, принимал Илья, а у Ильи уже, стоя на земле, принимали Василий со Светой.
        Часа через два крыша над сенями приняла нарядный и точно праздничный вид.
        Медленно, опираясь на палочку, приблизилась к калитке забора соседка, Таисия Петровна. Долго она смотрела на Семёна, который то слезал с крыши, то вновь забирался на трап с отмотанным от рулона куском рубероида, а потом все-таки узнала его:
– Ой, да это Семён Павлович! А я уж думала Маруся во двор кого приняла. И не узнала...
– Быть мне, Таисия Петровна, богатым.
– А что? Может действительно будешь. Мишка-то сюда наведывался; через дом живу, все знаю. А детишек-то у вас вон сколько, да еще и своих подкупят. И заживете тогда... – без запинки старческим голосом проскрежетала Таисия Петровна.
– Будет уж тебе об этом-то, Петровна! Дети-то на лету все ловят.
– Дети не люди? Так ты, Семён Павлович, не обижайся. Это я так, к слову. И ты ведь не мне пришел помочь, а Марусе. И правильно, её обижать не надо, не надо, – тихо развернулась старушка – тень от некогда дородной крупной женщины – и, уже что-то невнятное бубня себе под нос, торкая сухой палочкой о землю, стала медленно удаляться в сторону своего такого же ветхого и дряхлого жилища, как и сама.
       Послышался нарастающий гул машины, а вместе с ним и женские голоса:

Ой, цветет калина в поле у ручья...

– Наши едут, – воскликнула обрадовавшаяся Света. Из-под горы вынырнула машина ГАЗ-53. Теперь женщин в погожие дни в летний лагерь и обратно возит шофер из Покровки. Машина остановилась возле церкви. Шумно освобождали кузов женщины. У каждой в руках – по объемистому узлу.
– Ну, бабы, полмагазина в Покровке скупили...
– Если б что ходовое подвернулось...
– А то не ходовое. Антонина Давыдовна о прошлогодний пряник последний клык сломала. Ха-ха-ха!..
– Видать, Ленка малость причастилась, за версту голос слышен, – с иронией заметил Семён Павлович. И, видя, что Маруся к дому идет не одна, тут же начал собираться домой, а записку, которая недавно не давала ему покоя, он решил передать чуть позже. Но так уж случилось, замешкался Краюхин, разыскивая топор, который случайно был накрыт сброшенным с крыши клочком  рубероида. А, отыскав его, только лишь и успел, что подойти к калитке.
        А здесь как раз приблизились женщины.
– Ой, Семён Павлович!.. Уж не Раю ли на Маню поменять решил?! – ощерилась Елена.
– Додумалась, – покачал головой Семён Павлович. С ним давно уже так никто не шутил. Не глядя на Мишкины завихрения, к нему в селе относились с почтением, а это...
        Маруся быстро скользнула взглядом по крыше, по застекленным окнам. «С чего бы это Краюхин мне помогать решил?». Но потом вдруг вспомнила Михаила, который за эти несколько недель от неё как бы удалился. А здесь еще совсем недавно они с Еленой и Валентиной неплохо развлекались с приезжавшими на уборку урожая шоферами. Мужики были сытые, крепкие. Вырвавшись от жен, они нашли себе сладостные утехи в объятиях бугри-щенских баб. Конечно было это все каким-то кратковременным сном, и, тем не менее, редко когда-либо в чем раскаивающаяся Маруся сейчас, видя у калитки несколько сконфуженного Семёна Павловича, пожалела о своих недавних приключениях: «Мишка-то в больнице, теперь вот на кирпичах, а я здесь...».
        А Елена продолжала в своем духе:
– И все же губа у тебя, Семён Павлович, не дура, знаешь на кого глаз положить...
        Маруся отреагировала болезненно:
– Да заткнись ты, Ленка, без тебя тошно!
– Ну что? Нагорело? То-то же, говорила: не пей, потерпи до дома, так нет... Несет тебя куда-то, несет. Они же, не видишь что ли, почти свои. Семён Павлович, а для одиноких женщин ты хлебушек оставил или как? – как всегда в меру сдержанно вела себя Валентина Никитична.
– Никого не забываю, всех помню. У меня каждый житель на учете, – с некоторым облегчением в голосе сказал Краюхин.
– Ну, пойдем, Лена. Что уж мы, Лена, стоим! Им тоже о чем-то своем поговорить надо, – проговорила Валентина Никитична и пошла в сторону дороги.
– Чао, Манечка, – Елена засеменила следом за заведующей.
         Крутились возле взрослых и дети. Когда отошли от калитки подруги Маруси, к ней тут же приблизился Илья:
– Видела, мам, как мы поработали? – солидно произнес он.
– Вижу, молодцы.
        Василий, как всегда, обнял материнскую ногу.
– Я – строитель...
– И еще одно словечко заловил, – раздраженно проговорила Маруся и досадливо крутанула сына за ухо.
        Мальчишка дико взвыл.
– Что уж на ребенке зло-то срывать? Так-то я посмотрел, хваткий он, трудяга будет – поискать, – сдержанно обронил Семён Павлович.
– Да-да, все может быть, – произнесла Маруся и, уже более ласково, отстраняя от себя Василия, добавила:
– Возьмите узелок с гостинцами и идите, нам с дядей Семёном потолковать кое о чем надо.
        Неловко себя в те минуты чувствовал Семён Павлович. Хотелось сделать приятное Марусе до её возвращения и вроде сделал. Но быть осмеянным?! Нет! Такого Краюхин и в мыслях не держал. Почти такое же состояние было и у Маруси. И она, чтобы как-то сгладить свою вину, решила хорошо заплатить, полезла за пазуху, извлекая оттуда десятирублевую бумажку.
– Семён Павлович, за труды.
– Додумалась тоже! Мне ни к чему твои деньги. И за ту трешницу, как вспомню, так стыдно становится. Да что там, пожадничал я тогда, как будто сам, на горбу вещи твои тащил. Да что там! – и уже более спокойно, – Сегодня Мишку, сына навестил.
– Мишку?!
– Мишку, он тебе письмо просил передать, – извлек из кармана рабочих брюк уже заметно припачканный, вчетверо сложенный и изрядно помятый, лист бумаги Семён Павлович. – Держи-ка...
        Семён Павлович видел, как пухленькие подушечки подрагивающих от волнения пальцев коснулись листка бумаги. Тонкий румянец пробился на щеках Маруси. А когда она вчитывалась в скупые строки письма Михаила, её словно припухшие в ту минуту губы слегка пошевеливались и казалось, что по ним прокатывается нервная дрожь. Взгляд её глаз был сосредоточенным, изогнулись дуги черных бровей, а зрачки сузились.
– Надо же, он обо мне думает, – нервозно произнесла Маруся, но сразу не отвела свой взгляд от листка.
– Ну, я пойду, – напомнил о себе Семён Павлович.
– Ах, да!.. – будто захваченная врасплох со своими потаенными мыслями, произнесла Маруся и как-то быстро, но бережно свернула Михайлово послание и отправила его туда, за пазуху, где находилась в тот час её получка, а потом тепло, с улыбкой взглянула на Семёна Павловича. – Уж и не знаю как благодарить...
– Да чего уж там, – махнул свободной рукой Краюхин и, неторопливо, припадая на больную ногу, пошел вверх по селу к своему дому.

9

Незримо, где быстро, а где и очень медленно, шли часы, складывались в дни и ночи, а из них, в свою очередь, образовывались недели.
– Ой, не успеешь оглянуться, так и вся жизнь пролетит, – обычно говорила Маруся в субботу, когда поздно вечером поочередно купала детей. Первым в ванну она сажала Василия. Ему нравилось плескаться в теплой воде.
– Море, мама, море...
– Что, что, а моря нам с тобой, наверное, никогда не увидеть.
– Ну что ты, мам! Вот вырасту большой-большой, да как подзаработаю денег, и тогда мы на красивом пароходе поплывем далеко-далеко, – вмешался в разговор Илья, и как же мечтательно при этом горели его глаза...
– На пароходе хорошо, сынок, прокатиться бы, – в тон сыну заговорила Маруся, а про себя ругала колхозное руководство и сельский Совет: «Ну, мне уж ладно, подсучили домик и живи как хочешь, а вот баню-то, баню подремонтировать неужели руки у всех поотвалились? Сейчас уж Илюша вполне бы и сам помылся, и Василия бы помыл. А это вот два чугуна воды нагрела, и растягивай».
В доме, когда устраивалась баня, было жарко, пахло мылом, а иногда к этому запаху примешивался запах чистого белья, простыней. Для Маруси банный вечер – сплошные заботы и хлопоты. А для Светы – какая-то особая радость.                                              
– Как я люблю, мама, когда мы вот так все вместе дома. У нас так хорошо!
– А с чего у нас должно быть плохо? – не перечила Маруся дочери, хотя в голове у неё были совсем другие мысли. «Эх, Света-Света, хорошего-то мы еще с тобой и не видели и, наверное, никогда не увидим. Но нет, нет!» – мельком бросает на дочь свой взгляд Маруся. Ей хочется, чтобы дочери где-то впереди действительно было хорошо-хорошо. «Только как к этому хорошему её подвести? Как выбиться из этой нищеты? Я бессильна. И смогу ли я вырваться из плена этой гнилой избенки?».
– Мам, а что ты так тяжело дышишь? – услышала, как во сне, Маруся голос Светы.
– Задумалась немножечко, но ничего, бывает. Ну что? Второй раз-то тебе голову мылить?
– Не надо, а то тебе воды не останется.
– Воды, доченька? Да, воды в обрез. Больно уж Вася не хотел вылезать.
В доме Маруси теперь уже не собираются по вечерам, как собирались когда-то после её возвращения в село. В первых числах сентября, когда Света и Илья пошли в школу, сюда, в дом, на огонек заглянула Полина Ивановна. Увидев за кухонным столом слегка хмельное сборище, сказала:
– Детям ведь покой нужен, им в школу завтра...
– Они на второй половине, мы им не мешаем.
– А чем занимаются?
– Посмотреть надо, – негромко произнесла Маруся.
И каково же было удивление и матери, и учительницы, когда они увидели Свету и Илью не за учебниками, а за самодельными картами, сделанными из листов ученической тетради.
– Вот так вот, Маруся, вы им не мешаете. А я смотрю: что-то дремлют на уроках мои ученики, активность совершенно отсутствует, – сдержанно, но со значением звучал голос Полины Ивановны.
– Ой, безобразники! – двинулась было Маруся на детей. Но учительница остановила её:
– Не шуми, дети здесь не причём.
И вот теперь если собиралась компания, то в доме Валентины Никитичны, но чаще – Елены и Андрея.
В конце сентября Маруся с детьми копала картошку за домом.
– Крупная, как булыжники, – по-детски непринужденно радовалась Светлана.
Подивиться на картошку пришла и соседка Таисия Петровна.
– Нажировалась, девк, у тебя земелюшка. Я вон побольше участочек сажала, а собрала всего ничего.
– А я, Петровна, потолкала летом шутя. Ну, это хорошо. Мешочек-другой подкуплю еще и куда девать, – улыбалась довольная Маруся.
Были и огорчения. Со дня на день обещали привезти дрова, но каждый раз что-то там да срывалось у них: то машина сломана, то бензина нет. А те дрова, которые оставались в дровянике от бывшей хозяйки, таяли с неимоверной быстротой. Дни становились все короче, а ночи длиннее, и печь один раз в сутки топила Маруся по-настоящему.
В начале октября, когда уже поднятой зябью зачернели, словно затушеванные, окрестные поля и деревья без листьев стали похожи на замысловатые проволочные каркасы, Маруся выбрала денек и доехала до Полянска. Там ей надо было купить для Светы зимнее пальто. Девочка за лето заметно вытянулась, старое ей стало тесновато. Нужно было купить что-то из верхней одежды и Илье. Марусе хотелось, чтобы дети ходили в школу чистыми и опрятными. В Полянске она, прежде всего, зашла в магазин уцененных товаров. После развода с Тимофеем только такие магазины устраивали Марусю.
В Полянске уцененный магазин был небольшим. Внутри стоял какой-то полумрак, пахло нафталином и пылью. Пальто, плащи, всевозможные халаты и платья, давно вышедшие из моды, висели беспорядочно, без указания размеров. Сапоги, туфли, сандалии, босоножки со сломанными замками и застежками небрежно валялись вдоль стены на массивных полках. Старушка со сморщенным лицом, но с подкрашенными губами, с усердием примеряла мятое пальто. Пожилой мужчина, приблизившись к зеркалу в пиджаке с неимоверно длинными рукавами, воскликнул:
– На кого только шили такой?!
– Если бы знали на кого, то он бы здесь не висел, – бойко ответила мужчине щелкавшая семечки рыжеволосая продавщица со скучным лицом.
В магазине особого выбора не было, и тем не менее Маруся быстро принялась перебирать своими ловкими руками пальто за пальто, пока не натолкнулась на нужное. Пальто тускло-зеленоватого цвета было кое-где подъедено молью.
– Ну ничего, ладно, пока еще Светка не невеста, – успокоила себя Маруся.
По податливой цене приобрела она болоньевую куртку для Ильи, а Василию купила войлочные ботинки. Примерила и на себя пальто кремового цвета.
– Вам очень к лицу, – убирая с губ шелуху от семечек, проговорила продавщица.
Маруся, взглянув на цену, поежилась. Вешая на место пальто, не подавая виду, что даже уцененное ей не по карману, произнесла:
– Приятного цвета, но с покупкой пока повременю.
«Как жить дальше? – выйдя из магазина, размышляла Маруся. – В уцененном, и то цены стали бешеные, а что уж о нормальных магазинах говорить? А, может, жить, ни о чем не думая?». Всматривалась Маруся в спешащих куда-то людей. Одни были одеты красиво, нарядно, а других она невольно сравнивала с собой: «Ну, ни дать ни взять, как и я». И это её даже как-то забавляло.
А день был солнечный, по чистому осеннему воздуху плавала белесая паутина, пахло дымом, где-то горела опавшая листва. Со стороны маслозавода тянуло запахом скисшего молока.
«Не заглянуть ли к Михаилу?» – вспомнила Маруся о том, что он уже вторую записку передал через Семёна Павловича.
– Держи, опять там что-то мой тебе нацарапал.

Странный человек этот Семён Павлович. Прознал о том, что печь задымила, пришел, почистил все дымоходы, обмазал глиной трубу.
– Пожар такой, он шутки шутить не любит...
И опять Маруся предлагала деньги за работу, а он заладил одно и то же:
– Мне, Марусь, и за ту трешницу по сей день стыдно.
– Но ты же не обязан на нас работать.
– Поговори мне еще, – только и знает, что лукаво улыбается на все Марусины доводы Семён Павлович.
«Слов нет, помогает Краюхин. А вдруг узнает, что была в Полянске? Непременно спросит про Михаила, а что отвечу я?».
И Маруся, минуя автовокзал, быстро направилась на окраину Полянска, к кирзаводу. Там не было проходной. Правда, пытались когда-то огородить завод, об этом говорили покачнувшиеся железобетонные перемычки, которые так и не связали звенья металлического забора. Рядом с гражданскими на заводе не первый год уже работали так называемые «химики» и «элтэпэшники». Лечащихся в трудовом профилактории на работу приводил дежурный милиционер. Изредка он проверял своих подопечных, а основное время проводил у входа в помещение, где находились печи обжига.
Дежурный выслушал Марусю, а взгляд его не стоял на месте: то всматривался в поношенный белесый плащ, то в стоптанные туфли, то в объемистую сумку, которая была сшита из плотной холщовой ткани. В неё вошли все Марусины покупки.
– Ну что ты на меня пялишься? – не выдержала взгляда дежурного Маруся.
– Сожительница что ли?
– С чего взял? Я – родственница, – грубовато проговорила совравшая Маруся.
– Одна тоже мне на прошлой неделе вот так вот представилась, а я по простоте туда её и пропустил, – качнул головой милиционер на вход в помещение, – она не только дружка угостила, потом захорошело, видать, и в бега двое ударились. Теперь поймали, суд будет. Минимум, по году общего режима схлопочут.
– Ну, это кто-то, а я – нет. На, смотри, – засуетилась Маруся, протягивая дежурному сумку. Она поняла, что разговаривать с милиционером надо не напористо, как до этого разговаривала она, а заискивающе, ласково...
– Не проси, тэт на тэт свидания не будет... Минут десять, неподалеку от меня, и все...
Мимо проходил пожилой мужчина. Из-под фуражки у него выбивались седые волосы, одет он был в черную спецодежду и рабочие ботинки.
– Кузьмич, пригласи Краюхина.
– Будет сделано, начальник, – отчеканил представительный мужчина.
«Видно тоже лечится... И не подумаешь. Водочка, она всех выравнивает без исключения...».
Ждать Михаила пришлось недолго. Он вышел из помещения, щурясь от солнечного света. Марусе показалось, что Михаил вдвое уменьшился в размерах.
– Ой, как ты выжарился-то здесь!..
– Скажешь тоже! – в улыбке обнажились крупные с желтоватым налетом зубы Михаила.
– Не ожидал?
– Если честно, то уже нет, не ждал.
– А я взяла и пришла, – уже не обращая ни малейшего внимания на дежурного, приветливо и радостно заулыбалась Маруся.
Так и обменивались они ничего не значащими короткими фразами, только лишь в конце, когда дежурный со значением посмотрел на часы, Михаил спросил:
– Как там твои детки-то?
– Ничего, Света и Илья в школу ходят.
– А Вася чем занимается?
– Вначале тоже увязался за сестренкой и братом, а потом Полина Ивановна замечание сделала: от дел их отвлекает. Приходится с собой на работу брать. Коров теперь на ферму перегнали. Одного оставлять боюсь, вдруг со спичками
побалуется, да мало ли...
– Тяжеловато тебе, что и говорить, – посочувствовал Михаил Марусе.
– Ничего, уже привыкла. Ну, ты, Миша, здесь давай посерьезней. Не вздумай в бега удариться...
– Только ты удерживаешь, – рассмеялся довольный Марусиным предостережением Михаил.
Когда Маруся и Михаил разошлись по сторонам, дежурный почесал затылок и негромко сказал:
– Не сожительница... Придумала тоже, родственница. Да я вас всех насквозь вижу, кто и чем дышит...

До Покровки Маруся добиралась на автобусе, а дальше уже шла пешком. «Ну, наконец-то я побывала у Михаила. И что это я-то с тремя детьми так? Мало, четвертого, что ли, неймется завести? Ой, глупая!». Но, как ни ругала себя Маруся, на душе у неё, как никогда, было спокойно. Представляла, как обрадуются обновкам дети. И уже хорошо видела издали село, домик недалеко от церкви, а там стоит зачем-то председательская машина. «С чего бы это?» – не придавая особого значения, подумала Маруся. Но тут, же эта машина выветрилась у неё из головы. Речку Маруся перешла не вброд, а чуть правее от него, через шаткий неширокий мостик. А навстречу, под горку, бежала Света. Крылышками за спиной трепыхались полы голубенькой кофты. И в такт бега плясала на голове русая коса.
– Смотри, упадешь...
– Не упаду! – звонко летел по оврагу над речкой голос девочки. И вот она уже прильнула к матери. – Что-нибудь купила?
– Купила, всем по обновке купила. А вот про себя забыла. Но ничего, сейчас придем домой, примерять будем.
– Давай я понесу, – ухватилась Света за сумку своей тонкой, но довольно-таки сильной рукой.
– Это для тебя еще тяжело. На горку я сама вынесу, а потом уж... Да, а где же мужики?
– Ой, мама!..
– Ты это чего? – насторожилась Маруся.
– Это, мам... Дядя Матвей приехал. Он для совхоза в Горьком новую машину получил. По пути заехал к бабушке Прасковье. А когда мы из школы вернулись, он к нам подкатил.
– Я смотрю издали, вроде председательский «козел» стоит, а это... Ну и что дальше?
– С Илюшкой за руку поздоровался, а на меня так это посмотрел, поморщился чего-то. А тут Вася к нему: «Я – печник». Печку-то дядя Семён исправлял, вот ему и запало это слово. А дядя Матвей-то так это его рукой придержал: «Ты поаккуратней, не испачкай меня, под носом-то вон чего...». Я взяла Васю, отвела на крылечко. А там смотрю на дорогу, вроде как ты идешь, и не ошиблась, – вновь ласково припала Светлана к боку матери.
«Матвей заявился, надо же! А зачем?! На сына посмотреть? Ну да, так оно и есть» – думала Маруся.
И невольно она вспомнила, как вернулась домой со Светланкой после развода с Тимофеем. А потом, возле дома, по два-три раза на день, начал ни с того ни с сего ломаться трактор Игошкина. Был он года на четыре старше Маруси. Невысокий, кряжистый, на кривых полных ногах, будто всю жизнь где-то сидел, обхватив ими бочонок. И было смешно, когда он подбегал к дому и стуком требовал, чтобы вышла на улицу Маруся.
– Ну что тебе?
– Что-то там заклинило, дай-ка ломик.
И, конечно, Маруся пускалась в поиски, находила лом и крепко-накрепко наказывала:
– Расклинивай и живенько уматывай! Рокот трактора мешает ребенку спать.
– Будет сделано, – бежал Матвей на своих кривых ногах к трактору.
А на следующий день он мог попросить ведро, чтобы в двигатель для охлаждения налить холодной воды. А у самого настырно и весело поблескивали глаза.
В селе за Матвеем водился тогда один довольно-таки постыдный грех. Через год после армии он поздно вечером забрел к живущей через дом от него подруге матери, Вере Данилкиной. Было ей в ту пору уже за пятьдесят. Дети от неё все разъехались, любила она крепенько выпить. По-молодости знала толк и в мужиках. И вот на неё-то как раз Матвей и позарился. А она крик подняла. Мимо проходил бригадир Валентин Лукьянович.
– Что еще за вопли? – насторожился он и заглянул в окно старенького дома Данилкиной. А на полу идет борьба.
– Да не противься ты, наголодался я, наголодался.
– Ах ты волчонок! – вытащил тогда Лукьянович за шиворот из дома Веры Матвея.
Слух дошел до сыновей Веры. Они приехали и так поиздевались над охальником Матвеем, что слух пошел по колхозу, будто бы ему уже никогда не иметь детей. И действительно, чуть ли не до тридцати годков гулял Матвей и близко не приближался к женщинам. Возможно и по сегодняшний бы день он ходил бобылем, не объявись тогда в селе Маруся. Больше полугода её обхаживал Матвей и Маруся сдалась. «Будь то, что будет. Лучшего ждать неоткуда. Да и для Матвея вряд ли здесь найдется невеста. Такая репутация... Может быть, что-то у нас и сладится, у двоих горемык».
Потом у Маруси любопытствовали в Старом Бугрище.
– Действительно ли Матвей шибко охочий до женского пола?
А Маруся только смеялась:
– Обыкновенный мужик. А к Верке Данилкиной вовсе и не похоть его загнала, а водка.
Вскоре после свадьбы Маруся с Матвеем покинули Старое Бугрище и обосновались в одном из колхозов в Рязанской области, неподалеку от трассы Москва – Куйбышев. Вначале Матвей работал трактористом, а потом директор совхоза Бубликов, прознав о том, что в армии Матвей возил на машине командира полка, уговорил его личным шофером. Неболтливый, смышленый, именно такой и нужен был директору шофер, чтобы куда ни поехал – никто не знал, не знал и где он был, что делал... Матвей согласился служить директору. Когда родился Илья, он пообещал хорошую квартиру с отдельным входом, а пока они жили в комнате аварийного барака. Вначале жили тихо, мирно и в достатке. Берет директор на складе мясо для себя, не забывает и о Матвее. Не было никаких забот и с кормом для домашнего скота. А потом вдруг стал Матвей все чаще и чаще задерживаться на работе.
– Где был? – интересовалась Маруся.
– В райцентре. Хозяин задержался, а мне куда деваться, быть не быть, а жди. Не своя, Машенька, воля.
А в один из дней было немногословное объяснение.
– Ты уж извини. Ты, конечно, баба хорошая, но так уж случилось...
– Открыла глаза на жизнь, а ты и наплевал на меня. Эх, Матвей-Матвей...
И вновь разгневанная Маруся вернулась домой, тогда еще была жива её мать.
Давно Маруся не видела Матвея. И вот он объявился, стоит у новенькой поблескивающей заводской краской машины. Заметно раздобревший, промытый. Лицо гладко выбрито, волосы аккуратно подстрижены – не то, что когда-то, длинные, плохо промытые, слипшиеся, в бусинках гнид.
– О, из Покровки! Если знал бы, то встретил...
– Ну уж, Матвей Егорович, стою ли я этого?! А так-то меня и дочь неплохо встретила, – и какая-то странная, лишенная радости улыбка искривила губы Маруси.
– То-то я смотрю, что Светланка сорвалась.
– А ты, выходит, в гости?
– Как видишь. А Илья, смотрю, взрослеет, – нежно погладил Матвей по голове рядом стоявшего сына.
В это время с крыльца подошел к дороге и Василий. Теперь он встал в свою излюбленную позу, обхватив ногу матери, и с недоумением глазел на незнакомого важного мужчину. Света, отставив в сторону сумку с покупками, тоже стояла рядом с матерью и смотрела на Илью. А в глазах у неё был вопрос: «Почему ты не рядом с нами?».
– В первый класс пошел Илюшка. Курточку я ему купила. Примерять-то будешь, сынок?..
– Буду, – качнул головой Илья и тихо переместился от отца к матери, сестре и брату.
– Ты куда, сынок? – с болью в голосе произнес Матвей.
– Не знаю... Они без меня ведь как? Я ведь...
Некоторое время было слышно только дыхание всех. Тишину первым нарушил Матвей:
– Отойдем, Марусь, разговор есть.
– Ну, если только разговор...
И уже под пристальными взглядами трех пар детских глаз они отошли в сторону.
– Говори, – негромко произнесла Маруся, когда она и бывший муж стояли на противоположной стороне дороги.
– Слушай, Маруся, я понимаю, что для троих детей много надо всего иметь. У меня дома дочь. Ну и брат бы ей не помешал. Гляжу на него – ну мое отражение, словно в зеркале я. Отдала бы ты мне его. Если ты настоящая мать, то поймешь меня. Я – человек обеспеченный. И тебе легче будет с двумя, и у меня душа на месте будет. Отдай.
–Что?!
– Отдай, он мой...
– Нет.
– Какая... Марусь, ведь все равно же тебя не сегодня-завтра лишат материнства... Я ведь все уже знаю. Ты здесь только и знаешь, что гуляешь и пьешь.
– Вон отсюда, вон!.. – вдруг, словно вся поднялась, вздыбилась Маруся; дрожали губы, щеки, руки, пальцы которых сжались в кулаки.
– Напрасно ты так, напрасно, – сквозь зубы процедил Матвей и резко прошел к машине. Легко заработал мотор, сорвалась с места машина, оставляя при дороге на еще не совсем усохшей траве-мураве свой след.
«А может напрасно?.. Может и действительно Матвей прав? Смогу ли я одна воспитать троих?» – и хотелось Марусе броситься вслед за машиной и кричать: «Вернись, погорячилась я!..».
Но здесь к ней, будто сговорившись, приблизились дети, разом все трое.
– Ну что, мам, пойдем обновки примерять? – негромко, будто понимая что, как и почем, произнесла Света.
– Пойдемте, – тихо, упавшим голосом сказала Маруся.

10

Морозными были декабрьские дни. Лишь к обеду сквозь мглистую густую туманность проглядывало солнце. Словно новенький атлас поблескивал снег. Невысокое небо с заметно сузившимся горизонтом было голубым и холодным. Не дышала птичьим щебетом округа. Только слышалось изредка недовольное воронье карканье то у той, то у другой домашней помойки при дороге. А иногда на дорогу, по которой не часто рысцой пробегали припудренные инеем лошади, впряженные в сани, оставляя за собой парящий теплый помет, садилась стайка нахохлившихся воробьев. И казались они веселыми живыми веснушками на белом снегу.
Зима. Быстро накатывался вечерний сумрак, съедая малиновую зарю. А небо казалось огромным неводом, в котором некрупными серебристыми карасиками поблескивали звезды. Трещали заборы, стропила и подстропильники заснеженных крыш, словно желая отстреляться от мороза.
Много бед наделал мороз на Покровской ферме. Где-то прихватило водопровод и воду теперь надо для скота возить в бочках или бидонах. На Бугрищенской ферме в двух помещениях не работают навозоуборочные транспортеры и буренки, когда ослабнут морозы, будут утопать в навозной жиже.
«Ну и жмут морозы! Ну жмут... А ведь только декабрь», – поеживался сидящий за массивным столом в своем кабинете Нефедов. По привычке он изредка бросал взгляд на окно, но видеть то, что происходит на улице у правления, он не мог: стекла насквозь были пропечатаны замысловатыми ворсистыми белыми папоротниками. – Дела...» – встал из-за стола председатель и прошелся взад-вперед по скрипучему паркету просторного светлого кабинета. – Ну, дожили, без воды всю ферму оставили. Говорил же с осени слесарям: просмотрите все как следует. «Все будет, Степаныч, сделано!». И на тебе... Ну и получите вы у меня тринадцатую... Ударю по карману, в следующий раз будете знать о том, что и почем... И Валентина Никитична с оправданиями: ворота в тамбурах закрыты были, а внизу соломки подоткнуть ума не хватило. Совсем никто ни о чем не думает. День прошел и ладно… – мысли одна тревожнее другой крутились в голове Нефедова. Где-где, а на ферме он порядок любил. В жизни деловое упрямство в нем хорошо сочеталось с тонкой расчетливой покладистостью.
– Мы что? Мы – люди сельские, – мог запросто заискивающе по мере надобности произнести он притом или ином вышестоящем начальнике. И это многим в районе нравилось. Не было такого собрания или совещания, когда бы Николай Степанович не сидел в президиуме. Солидный, с крупными чертами лица, он хорошо смотрелся и, мало того, умел неплохо говорить. Если нужно было кого-либо поддержать, ему из председателей слово давали первому. И он как-то неторопливо поднимался, а затем, расправив плечи и поправив узел галстука, двигался к трибуне. Губы его трогала не то чтобы хитрая, но довольно-таки плутовато-выразительная улыбка.
– Мне, товарищи, выпала большая честь... – звучал поставленный, слегка хриповатый голос Нефедова. Но это на совещаниях и собраниях, а на работе, когда председатель бывал в гневе, голос его был другим, хрипотца делалась резкой, сухой:
– Кровь никому я пить свою не позволю! Не нравится – заявление на расчет, не держу!
Одно время приглашали Нефедова работать в РАПО, но он отказался:
– Нет, что вы?!
И причина была одна. «В своем колхозе я кто? Хозяин. А где-то? Мальчишка на побегушках, и только. Не желаю!», – так размышлял Нефедов, и жил он себе потихоньку, не штурмуя вершин, и не то чтобы очень спокойно, но уверенно, зная, что он на своем месте. Нравилось Николаю Степановичу привечать друзей, а их у него в районе было немало. И каждый из них в отдельности, так уж повелось, был для него самым лучшим.
Как-то неожиданно дрогнул телефонный аппарат. Без особого желания поднял Нефедов трубку:
– Слушаю.
– Привет, Николай Степанович. Это Иван Сидорович беспокоит.
– Я сразу так и подумал, едва раздался звонок.
– А почему?
– Ну кто, скажи, еще про меня вспомнит, кроме тебя?
– Возможно, возможно... У тебя как там, все в порядке? А то в «России» у Гурьянова три племенных телки сдохли. Теперь вот разбираться надо.
– У меня тоже без ЧП не обходится: то вода, то транспортеры. А ночью в откормочной группе бычок ногу сломал. С утра зарезали, подъезжай, коли время выберешь, килограммчиков несколько мякоти на котлеты выделю твоей хозяйке. Прошлый раз больно котлеты мне понравились. Вкусно готовит.
– Этого у Раи не отнять. А ты слышал, как меня в «Заре» прокатили? – каким-то обмякшим, болезненным показался Нефедову голос Митрейкина.
– Краешком уха слышал. Какая досада, какая досада! – принялся сочувствовать Ивану Сидоровичу председатель. Он, конечно, уже знал во многих деталях и подробностях историю, происшедшую во время выдвижения главного зоотехника РАПО кандидатом в депутаты райсовета. Представлял, насколько ему неприятно случившееся. – Да, а как Ивушкин к этому отнесся?
Николай Степанович имел в виду первого секретаря райкома партии, с которым он был на протяжении ряда лет в хороших, добрых отношениях.
– Посоветовал, чтобы я сам для себя участок подыскал. Мог бы и в «Заре» пройти. Там меня секретарь парткома Заикин представил очень тепло, как положено. Но поднялся механизатор, такой заросший, небритый, под глазами мешки, явно с похмелья, и пошёл месить: «А чего это нам чужого, незнакомого предлагают?». Люди несогласие высказали: кто не знает зоотехника района?! А это небритый, - Самошкин, кажется, его фамилия, - своё гнёт: «Что уж мы смеёмся сами над собой? Ну, выберем Митрейкина, а дальше что? Да плевать ему на нас». И пошло-поехало, Заикин и так, и эдак: «Иван Сидорович к районному начальству ближе всех из нас. Он в любую дверь без стука и в райкоме, и в райисполкоме, а о РАПО и говорить нечего, войти может. Ему многие трудности нашего колхоза решать под силу». И вроде бы согласились колхозники, загалдели: это точно. Но альтернативную кандидатуру всё-таки в список включили. И всегошеньки до пятидесяти процентов мне двух голосов не хватило. Перетянул тот самый Самошкин. А много ли он дел наделает, в случае если станет депутатом?
– Не понимают люди, совершенно не понимают что делают, что творят, - в тон Ивану Сидоровичу звучал голос Николая Степановича.
– Вполне согласен, не понимают. Ну, а ты – то сам как отнесёшься к тому, если я – через тебя, через твой колхоз? Признаться – стыдно мне за бортом оставаться.
Я ведь столько лет бессменно в депутатах числюсь. Да что я объясняю?! Всё ты знаешь, - рассудительно говорил Иван Сидорович, не теряя своего достоинства. А если и звучали в его голосе какие-то нотки растерянности, то они шли не от бессилия, а от раздражения. Нет, он не жаловался, а просто делал обычное поручение Нефедову, чтобы он, как человек во многом зависимый от него, Митрейкина, сделал всё возможное для его выдвижения наверняка.
         Призадумался председатель о том, как помочь очень нужному для хозяйства человеку. «По Старо-Бугрищенскому участку обычно депутатом не выдвигали никого, там только поддерживали…  А что, если…».
– Алло, Иван Сидорович…
– Слушаю…
– Давай мы тебя по Старо-Бугрищенскому отделению выдвинем?
– А когда? – уже испытывая явное нетерпение, произнёс Митрейкин.
– Сегодня я вас подготовлю. Завтра у нас суббота. Перед выходным можно и расслабиться. Все верно. Завтра, где-то во второй половине дня, на ферме.
– Что же, я не против. Ты это, Гурову-то своему поручи, пусть баньку как следует натопит, – уже и в помине в конце телефонного разговора не было того первоначального уныния в голосе Митрейкина.
– Ясное дело, натопит. Куда же он денется?!
– Вот и здорово. А я сейчас с торговлей свяжусь. Пусть автомагазин организуют. Народ-то надо маленько, думаю, задобрить перед выдвижением.
– Не мешает и такое дело…
– А дорога к ферме как?
– Расчищена, хоть на боку катись…
       После этого телефонного разговора у Нефедова стало еще на одну заботу больше. Конечно в том, что Митрейкин будет выдвинут депутатом, он не сомневался. Совершенно другие вопросы начали одолевать председателя: есть ли в красном уголке стол и скамейки, висят ли на окнах шторы, успела ли заведующая украсить наглядной агитацией стены?
        И вот уже рука председателя на телефонной трубке внутриколхозной связи:
– Машину мне.
Вскоре председательская машина быстро мчала по недавно расчищенной дороге в Старое Бугрище. Бледно-розовый отсвет лежал на лобовом стекле и капоте, словно на всю округу легла какая-то розоватая тень. Это говорило о том, что на небе нет ни туч, ни облаков, и к обеду оно очистится от мглистого тумана. До рези в глазах станет светло вокруг от близорукого яркого солнца и серебристыми блестками заискрится заснеженная даль.
За рулем машины был сам Нефедов. Так уж повелось: на территории своего хозяйства он ездил сам. Дело шофера было по первому требованию подать к правлению машину, а по возвращении председателя вновь отпарковать
её в теплую стоянку. А вот если надо было ехать куда-то далеко, то Нефедову больше нравилось важно восседать рядом с шофером, держась правой рукой за поручень над дверкой. На прохожих людей, которые словно проплывали мимо машины, он смотрел с усмешкой, будто похваляясь собой: вот я какой большой человек, меня везет водитель на персональной машине.
        Расчищенная дорога привела председателя прямо к ферме, которая была расположена за селом. На территории в ряд стояло несколько помещений, были они длинными и приземистыми. Одно из них стояло без крыши, хотели сделать ремонт, но не управились. А вот там, где размещалось дойное стадо, из неплотно прикрытых ворот выкатывались клубы пара, который тут же превращался в мохнатый иней, и помещение с торца до самой крыши казалось сплошь покрытым снежной штукатуркой. В силосной яме были видны грейферный погрузчик и гусеничный трактор, вооруженный бульдозерной подвеской и тележкой, которая в ту минуту была полностью загружена парящим, не промерзшим насквозь силосом. Накладно было гонять ежедневно сюда технику с центральной усадьбы, но другого выхода не было.
Не со спокойной душой открывал воротину Нефедов. Пахнуло коровьим теплом, навозом и кисловатым силосом.
Плотно друг к другу стояли коровы. Отдельные из них, словно жалуясь на свою нелегкую судьбинушку, будто признав в незнакомом человеке председателя, замычали. Крайним от ворот буренкам неопределенного цвета из-за навозного панциря на боках было холодно. Навоз под коровами у входа был смерзшимся, а туда дальше был разжижен. И все здесь было окутано густым паром. Тенями какими-то казались крутившиеся возле буренок доярки, сдвигающие из-под коров к стене накопившийся навоз.
Находилась на ферме и Валентина Никитична. В её руках тоже были вилы.
– Видите, что творится? – этими словами она встретила председателя.
– Вижу, – качнул головой Нефедов.
– Мы целыми днями сейчас все здесь пропадаем.
– Ну что уж теперь поделать, Никитична, крепитесь. На днях на прорыв слесарей и механизаторов сюда пришлю, всем миром от навоза освобождаться будем.
– И правильно, лишние руки не помешают. А с моих отдельных старушек, что здесь взять? Антонину Давыдовну скрутило, сейчас в больнице лежит, – вздохнула Валентина Никитична и скорбно поджала губы.
В эту минуту из туманного прохода вынырнул мальчишка в стареньком длинном пальто, в талии он, словно кушаком, был перехвачен какой-то веревкой, а из-под армейской шапки светло зыркали серые глазенки.
– Я – председатель...
– Что? – от неожиданности удлинилось лицо Николая Степановича.
– Я – председатель, – вновь повторил мальчишка.
– Видно, между собой бабы сейчас переговорили, что председатель пожаловал, а мальчишке Марусиному запало это слово, вот и заладил, – оправдываясь за слова Василия, объяснила Нефедову заведующая.
– Ну-ну, – покосился на мальчишку Нефедов и, будто опасаясь, как бы он вновь не выкрикнул «Я – председатель!», предложил Валентине Никитичне пройти в красный уголок, который находился в этом же помещении с противоположного торца.
Это было небольшое подсобное помещение. Давно не крашеный пол покрывала внушительная корка грязи. Шелушилась на стенах зеленоватого цвета краска. Имелось здесь с десяток расшатавшихся стульев. Перекочевал сюда из бытовки летнего лагеря и грубо сколоченный стол.
– И здесь особого порядка нет, – произнес Нефедов.
– Если бы не транспортер, мы здесь марафет бы уже навели, – принялась пускать пыль в глаза заведующая, но председатель её прервал:
– Ладно, уж оправдываться, поважнее дело есть.
– Какое?
– Кандидатом в депутаты райсовета от Старо-Бугрищенского отделения думаем выдвигать Ивана Сидоровича Митрейкина.
– Протокол собрания нужен? – сразу же поняла Валентина Никитична что к чему. Для всевозможных отчетов она не один десяток переписала липовых бумаг с Бугрищенской МТФ.
– Не, Никитична, протокол пока не нужен. Время сейчас смутное. Митрейкин сам завтра изъявил желание встретиться с вами, так вы здесь мало-мальски подзаймитесь уборкой. Да и членов старого политбюро поснимайте. Ведь и Брежнев, и Андропов, и Черненко, и Громыко – все давно уже покойники. И как я обратил внимание?! Стыда не оберешься.
– Они есть не просят.
– Это верно. Но ведь сейчас-то у нас, Никитична, что? Перестройка.
– Перестройка. Антонина Давыдовна все, отработалась. Теперь и её группу коров делить между доярками надо будет.
– Нелегко вам здесь, сочувствую. Но ты это, Никитична, подготовь маленько людей. Из числа пенсионеров кое-кого пригласи для массовости. Митрейкин обещал сюда на ферму автомагазин прислать. Да, а ты, Никитична, у него доверенным лицом будешь.
– Я? – тут же появились удивление, а одновременно и радость в глазах заведующей. – А с чего бы это?
– А больше кого? Я, может быть, и сам, но я – доверенное лицо у Ивушкина. Он просил, чтобы его в республику от нашего колхоза выдвинули. В Полянске-то там у них за теплые места чуть ли не война...
– Тоже один?
– Конечно. Не пьяных же трактористов или пастухов туда выбирать. Ну, поняла?
– Еще бы, – улыбнулась Валентина Никитична. Она была довольна в те минуты председательским вниманием и тем, что хоть какое-то разнообразие вошло в этот зимний день и в её жизнь.
Когда председатель уходил из коровника, его у входа задержали собравшиеся доярки. Все они были выпачканы в навозе. У многих из-под платков выбились слежавшиеся потные волосы. Елена Рассохина, окинув Нефедова своими белесыми глазами, тут же спросила:
– Доплата будет за то, что мы который день уже здесь вместо навозоуборочного транспортера ишачим?
– Будет, конечно будет, – как всегда, не обостряя отношений с доярками, проговорил председатель.
После фермы Нефедов заехал к Гуровым. Валентин Лукьянович, как всегда, встретил председателя тепло и любезно:
– Недельки три, самое малое, как не наведывался. А я уж думаю: не обиделся ли на что?
– Ну что ты... Как дела-то?
– С одного крупного машиностроительного завода письмо пришло. Сотрудничать предлагают.
– Скоро не кооператив, а фирма «Дубравушка» будет.
– Выходит так. А ты, Николай Степанович, смотрю озабочен чем-то? – пытливо всматриваясь в председателя, спросил Гуров. На нем была добротная овчинная жилетка. Живот прикрывал дерматиновый фартук, а на ногах красиво сидели валенки - самовалки с подшитыми подошвами. Всем своим видом Валентин Лукьянович напоминал преуспевающего мастерового человека.
– Предвыборная кампания началась, теперь только разворачивайся.
– А от нас кого?
– Митрейкин напросился. Обстоятельства. Ты это, баню завтра натопи, да пожарче. Понял? Отдохнуть хочется... – уже не просто сказал, а отдал распоряжение Нефедов.
     И Гуров услужливо произнес:
– Все будет сделано...
С вечера еще было морозно. Едва ли не над каждым домом в Покровке стояло по сизо-белому дымному столбу. И казалось, что заснеженные крыши привязаны к звездному небу.
Где-то в полночь подул юго-западный ветер. И сразу же мягче, нежнее стал воздух. Утром из-за низко нависших туч так и не пришел полный рассвет: до обеда не выключал в своем кабинете Нефедов свет.
– Отпустил мороз, – с некоторым облегчением в голосе обронил председатель, глядя на оттаявшее окно. У него было хорошее настроение. С утра по телефону состоялся разговор с первым секретарем. С одобрением отнесся Ивушкин к согласию Нефедова помочь Митрейкину.
– Нам надо чтобы как можно больше в райсовет прошло наших людей. Да, во вторник буду у вас, так что, по возможности, готовь встречу со мной.
– Серафим Петрович, можете положиться...
– Не сомневаюсь, не сомневаюсь...
Нефедов не видел Ивушкина, но он представлял то, как первый кладет трубку, а на полном его лице играет одобрительная улыбка: "Молодец, Нефедов!"
В два часа к правлению подъехал автомагазин. И тут же стали подходить люди.
– Шофер, что привезли?
Пришлось Нефедову выйти на улицу и сказать водителю и молоденькой приятной продавщице:
– Езжайте на Бугрищенскую ферму.
– А вдруг заносы?
– Трактора на что? – успокоил шофера председатель. Вскоре, немного раньше запланированного, приехал и Митрейкин. Один, без шофера.
– Сегодня я, Николай Степанович, без лишних глаз. Может поедем пораньше?
– Можно и пораньше, – не стал перечить Нефедов. Он понимал состояние и настроение главного зоотехника. Ему не терпелось как можно быстрее перешагнуть через все формальности с выдвижением и заручиться поддержкой жителей Старого Бугрища. Председатель поднял трубку и привычно произнес:
– Машину мне...
Где-то минут через десять два «уазика» выехали за пределы Покровки. Дорога была во многих местах занесена. Местами её было совершенно не видно. Приходилось ехать на ощупь, ориентируясь по снежным бортикам, образовавшимся после прохода бульдозера. Автомагазин нагнали в низине, где речка, он не мог подняться в гору.
– Как сердце чувствовало, – вышел из машины Митрейкин.
– Надо же, – произнес Нефедов.
– Что меня понесло в эту глухомань?! – бранился вышедший из машины шофер.
– Спокойно, мужик, сегодня у меня здесь работает на ферме бульдозер...
«Уазики», хотя и с надрывом, с потугами, дополнительно включив ведущие передние мосты, осилили подъем, вползли в село.
Самый настоящий праздник был в этот день на ферме. Автомагазин привез конфеты, пряники, два сорта рыбы.
– На базе-то, видно, все есть.
Митрейкин стоял поодаль очереди. В коричневой дубленке с длинным каракулевым воротником. Доярки, знающие Митрейкина, отвешивали поклоны:
– Вот уж, миленький, спасибо тебе, угодил ты нам, так уж угодил...
Часа через полтора, когда уже стало темнеть, очередь в автомагазине иссякла, иссякли и привезенные товары. Продавщица была довольна.
– К вам, видать, что ни привези – все нарасхват раскупите. И вам хорошо, и нам для плана неплохо.
– Приезжайте еще, и лучше – в день получки, – говорила Валентина Никитична, прощаясь с бойкой продавщицей. По случаю выдвижения кандидата в депутаты она впервые за много лет пришла на ферму в добротном пальто стального цвета и в белом, красивой вязки, платке.
Успела до начала собрания переодеться и Маруся. На ней было то бежевое пальто, которое она когда-то примеряла в уцененном магазине, на голове голубая шаль с яркими ало-красными розами. Этот платок к Восьмому марта, в год свадьбы, подарил ей с получки третий муж Игнат. Не удержалась, подкрасила Маруся губы, подрумянила щеки и подчернила и без того черные ресницы.
– Ой, да тебя сегодня, Марусенька, не узнать! Ты будто с обложки журнала «Крестьянка» сошла, – приподнято, с удивлением и восторгом звучал голос Елены.
Неравнодушно окинул взглядом Марусю и Митрейкин. Когда шли по проходу коровника в красный уголок, он успел шепнуть Нефедову:
– Вот, Николай Степанович, оказия-то. Как увижу эту вашу молодицу, Марусю, дрожь по всему телу. Знаю, гулена, а вот интерес к ней ужасный. Не часто бывает такое, а?
– Может иногда показать себя, – без хулы в адрес Маруси обронил Нефедов.
С пониманием отнеслась Валентина Никитична к вчерашним председательским замечаниям. Добела выскоблили женщины пол в красном уголке. На стене, на месте отвалившейся штукатурки, появился красочный плакат: «Демократия! Гласность! Перестройка!»
– Вот это по-нашенски, Валентина Никитична, и самим-то приятно зайти в такой красный уголок, – громко, при всех похвалил заведующую Николай Степанович. – Так и придется представить тебя к званию «Заслуженный работник сельского хозяйства».
– А то не заработала я такого звания за три десятка лет. Давно бы пора…
          
    Собравшиеся, конечно, всё уже знали, зачем и по какому поводу они пришли в красный уголок. Но, тем не менее, Нефедов еще раз напомнил о том, что Старо-Бугрищенскому отделению оказана большая честь самим выдвинуть кандидата в депутаты райсовета.
  Красочно Валентина Никитична принялась рассказывать односельчанам об Иване Сидоровиче, о том, как его уважают и любят молодые специалисты, как он старается наладить племенную работу в районе, и о том, как при Митрейкине значительно снизился падеж скота. Эмоционально звучал голос заведующей, при этом она не испытывала волнения. Она словно окунулась в студенческие годы, где перед ней будто сидели не жители Старого Бугрища, а сокурсники и сокурсницы. В конце своей речи сделала паузу и, переводя дыхание, улыбнулась.
– Пожалуйста, задавайте вопросы своему будущему депутату.
– Конечно, конечно... Задавайте, не стесняйтесь... – доволен был ходом собрания Митрейкин.
– Я, миленький, вот чего хочу спросить, – поднялась с места Прасковья Васильевна. Эта изогнутая вопросительным знаком старушка была самой старой дояркой на ферме. Доить колхозных коров она начала с тринадцати лет, – До каких пор мы будем в корзинках корм разносить коровам? Не знаю как у кого, а у меня мозоли не только на руках набиты, но и на ляжках, – для доказательства пожилая женщина задрала подол халата, показывая свои усохшие ноги, обтянутые старенькими выносившимися гамашами.
Те доярки, что помоложе, рассмеялись, а которые возрастом недалеко ушли от Прасковьи Васильевны, подняли галдеж.
– И действительно, все животы от тяжести надсадили...
– Конечно, механизация ручного труда у нас еще не на достаточной высоте. Но думается, что с этим мы мириться не будем. И в ближайшее время многое изменится в лучшую сторону. Как вы, Николай Степанович, на это смотрите? – тут же тонко и умело переадресовал Митрейкин вопрос доярки Нефедову.
– Уже в новом году, с весны, придется заняться реконструкцией помещения, расширять проходы и ворота, переделать кормушки. И пусть себе кормораздатчик взад-вперед курсирует, – вступил в разговор Нефедов. И так легко, так приподнято звучал его голос, как будто речь шла о таких незначительных пустяках, которые решить очень просто.
Не удержалась, поднялась и Маруся Заозерная:
– О жилье спросить мне хочется. У меня трое детей. Свой дом когда-то по глупости продала за бесценок, теперь вновь вернулась в свое село. А хатенку отписал мне товарищ Нефедов такую, что хуже не придумаешь. Могу ли я претендовать на что-то лучшее? – спокойно, не распаляясь, спросила Маруся, глядя прямо и невинно в глаза Митрейкина.
– Это вопрос частного характера, на него лучше ответит, пожалуй, Нефедов.
– Чего уж об этом, Марусь, разговор заводить?! Хатенку я тебе просто так, так сказать, для испытательного срока дал. Со временем подыщем что-нибудь поприличнее. Среди зимы куда-либо перебираться один шут не будешь. А так, смотрю, особых заскоков у тебя пока нет, – без особого напряжения и на этот вопрос ответил председатель.
– С тремя детьми срок мне испытательный устроил, оказывается, Николай Степанович!.. Надо же, как еще?! – возмутилась Маруся.
«Ну, горяча, видать, женщина», – не сводил в ту минуту с Маруси глаз главный зоотехник РАПО. Ему хотелось, чтобы Маруся обратила на него внимание, и он произнес:
– Надо бы, Николай Степанович, помочь женщине.
– Поможем, об этом разговор не надо вести, – не скупился на посулы Нефедов.
– А вы думаете там, в райцентре, как мы живем здесь без магазина, бани и без дороги? Приболеет человек в непогоду, а единственное средство, на чем можно отправить в больницу, – вертолет. А ведь умирать раньше времени никому не хочется, – неспокойно повел себя на собрании Андрей Рассохин. Нервозно подрагивали на его худом желтоватом лице синеватые губы.
– Если буду депутатом, то обязательно позабочусь о благоустройстве вашего села.
– Чего же раньше, столько лет работал в районе на ответственных постах и не думал о Старом Бугрище?
– Видите ли, другие, не менее важные, проблемы были. Мы ведь тоже не сидим сложа руки, – начал развивать мысль Митрейкин, но его прервал Андрей.
– Какая бляха-муха игра! Что-что, а я телевизор смотрю, газеты читаю. Где-то какие-то сдвиги происходят, а у нас одна болтология. Болото. Как с котятами со слепыми обходятся. Раньше о нас никто не думал, а сегодня явился зоотехник Митрейкин, осчастливил нас... Да вы же угробили наше село, угробили...– разнервничавшийся ни с того ни с сего Рассохин уже не давал своим словам отчета.
– Я не понимаю… о чем вы? – с недоумением начал озираться по сторонам Митрейкин.
– Все вы понимаете! А хрен на вас... – вдруг резко встал и легкой тенью выскользнул из красного уголка сторож, с силой захлопывая за собой дверь.
– Начитался газетной смуты мужик, но ничего, в семье не без урода, – как будто ничего не произошло, хладнокровно обронила Валентина Никитична.
– Но-но, поаккуратнее на поворотах! Побойся бога, Никитична, – грубо бросила с усмешкой  Елена.
– Кто бы подумал, кто бы подумал, Иван Сидорович, – затараторила Никитична, а потом, словно спохватившись, обратилась к собранию. – Вопросов хватит, давайте голосовать за кандидата в депутаты.
– Мы не против, только пусть автомагазин почаще приезжает.
– Вот именно.
– Ну и голосуем, – Валентина Никитична теперь уже полностью вошла в роль не только доверенного лица, но и председательствующего. Первой она подняла вверх свою пухловатую руку, а взгляд её устремился на тех, кто на мгновение замешкался. – Порешительней, бабы, порешительней!
       И тянулись, тянулись вверх руки.
– А ты что это, Елена, раздумываешь-то? Тебе-то чем не хорош Митрейкин?
– Хорош, хорош, – пробурчала Елена и вскинула вверх руку.
– Ну что? Единогласно! – победно взглянула на Митрейкина Валентина Никитична.
– Выходит, что так, – облегченно произнес Иван Сидорович. Несмотря на выходку Рассохина, был он в хорошем расположении духа. В конце концов, Старое Бугрище – это не колхоз «Заря», там с ним обошлись круто. А здесь... Кто бы мог когда подумать, что ради этого кандидатского места будет потрачено столько нервов! Неделя тревог и волнений. Но они позади. Позади.
– Спасибо вам, – без какой-либо позы, впервые искренне, от души сорвались слова благодарности у Ивана Сидоровича этим немножко диковатым, в основном плохо одетым, людям. «А ведь все мы зависим от них, все: и я, и председатель», – подумал Иван Сидорович, посмотрев на Нефедова, который с улыбкой протягивал ему руку:
– Поздравляю...
Будто побеленными были в вечерней темноте животноводческие помещения. На улице, пока шло собрание, утих ветер. Крупные снежинки медленно, словно какие-то маленькие пушистые парашютики, садились на заснеженную землю.
– Как погода резко меняется! Вчера мороз, а сегодня пахнуло оттепелью, – обронил Нефедов после собрания, выйдя из коровника.
– Действительно, погода сейчас может меняться по десять раз в день, – согласился с председателем Иван Сидорович.
Валентина Никитична еще находилась под впечатлением только что закончившегося собрания, и её вопросы звучали невпопад рассуждениям мужчин:
– Как моя подготовка?
– Отлично! Если бы не ложка дегтя этого чокнутого Рассохина, то и вообще высший класс, – не скупился на похвалы Иван Сидорович.
Тепло попрощавшись с заведующей, Нефедов и Митрейкин вскоре были на своих машинах у дома Гурова. У Валентина Лукьяновича все было готово для приема гостей.
– Рад вас видеть, – по только что расчищенной дорожке провел Гуров друзей в баню. В теплом просторном предбаннике был накрыт стол. В камине уже прогорели березовые дрова, теперь он словно дышал жаром огненно-красных углей. – Вначале, пожалуй, попаримся, а потом уже... – качнул головой Гуров на тройку в рядок стоящих белоголовых бутылок.
– Знамо дело, – в предвкушении приятных ощущений шмыгнул носом Нефедов.
В сухой жарко натопленной бане стояла лохань. В ней запаривались пара дубовых и пара березовых веников. Стоял приятный лесной запах, будто это не зима, а июньский жаркий день в березовой роще.
– Кто первый? – глядя на полати, которые находились на уровне зубасто торчащих из печи камней, произнес Валентин Лукьянович.
– Будем здесь еще торговаться! Начнем с меня, – взобрался на полати Митрейкин и лег на живот.
– Э-э, брат, а ноги-то немножко сдвинь, а то... – рассмеялся Валентин Лукьянович; на голове у него была вязаная спортивная шапочка, а на руках – рукавицы. Он проворно зачерпнул ковш воды и выплеснул её на горячие камни. Клуб темного пара прокатился по розовым пяткам, полным волосатым ногам, по белым пышным ковригам ягодиц и широкой спине...
– Благодать! – выкрикнул Митрейкин.
И еще полковша воды влетело в зево печи. На этот раз пар прокатился не только по телу Митрейкина и по потолку, но и по полу и, будто ища выхода, толкнулся в дверь, да так, что она открылась.
– Благодать!.. – вновь рявкнул Иван Сидорович.
А Валентин Лукьянович в два веника принялся ходить по вспотевшей, отмякшей спине Митрейкина. Цвет раковой шейки стало принимать его тело. Наступил и тот миг, когда стало Ивану Сидоровичу невмоготу лежать на полатях, и он, обессиленный, но счастливый, сполз с полатей на пол. Валентин Лукьянович живо распахнул перед ним дверь, которая вела в пристрой, где находился бассейн с холодной водой.
– А-а-а-а, – с воплем бросился в него Митрейкин, но тут же выскочил назад со своим любимым изречением. – Эх, благодать!..
Через такую же процедуру прошел Нефедов. Потом Николай Степанович вместе с Иваном Сидоровичем парили Валентина Лукьяновича. А затем они сидели за столом.
Это было только начало. Хмелели мужики. Шумно говорили о работе, о политике, где ставили категорично под сомнение все современные реформы.
– Что им там не жилось наверху? – вопрошающе искал ответ на свой вопрос Митрейкин.
– Раздразнили народ. Шутики, – посмеивался недобро Нефедов. А потом как-то разом их разговор переметнулся на женщин:
– Эх, сейчас бы сюда ту чернявую, то-то была бы благодать! – хмельно и капризно звучал голос Митрейкина.
– Понравилась до беспамятства Ивану Сидоровичу наша Орбита. Ну прямо что хочешь, то и делай, – гоготал расслабившийся душой и телом Нефедов.
– Сделал бы человеку подарок, пригласил бы её сюда, – вроде как в шутку подал совет подвыпивший Гуров.
– Одно слово Ивана Сидоровича и я в пути, – поднялся и потянулся к дубленке Нефедов.
– Благословляю, – и не думал отговаривать Митрейкин председателя.

В доме Маруси во всех окнах горел свет.
Николай Степанович постучал в дверь. На стук вышла Маруся.
– Кто там?
– Нефедов... Не ожидала?
– Признаться, нет. Что хотел? – открыв дверь, проговорила Маруся.
– После собрания мы с Иваном Сидоровичем к Гурову завернули, так он тебя желает видеть и все. А я, грешным делом, как наводчик. Ха-ха-ха! Ну, Маруся, чем-то ты подкупила старого хрыча.
– Смешно...
– Ну честно, подкупила...
– И что от меня требуется?
– Сесть в машину и...
– Какая честь!.. Только поищите-ка лучше другую...
– Ты что? Квартиру на центральной усадьбе получить не хочешь? – уже был Нефедов готов на все, на любую уловку, для того чтобы выманить Марусю из дома и сделать приятное Ивану Сидоровичу.
– Квартиру?!
– Да, именно квартиру. Вообще решай, я – в машине.
Маруся и Нефедов говорили далеко не шепотом. И их разговор, конечно, слышали находившиеся в передней дети, они тоже готовились к бане. Светлана, пока мать была на работе, натопила печь, принесла из сеней ванну, чтобы она нагрелась.
– Мама, не надо, не уходи, – с этими словами встретила Светлана вернувшуюся в дом мать.
– Постой, дочк, что-то я никак не соображу, – проговорила Маруся, отстраняя от себя дочь.
– Там председатель, – показал на дверь рукой Василий.
– Председатель, председатель, – негромко произнесла Маруся. А сама связала в одно и заданный Митрейкину на собрании свой вопрос о жилье и слова Нефедова: «Ты что, квартиру на центральной усадьбе получить не хочешь?».
«А, может, и действительно счастье улыбнется. От меня что, убудет? Не всю же жизнь здесь мне куковать», – обвела взглядом Маруся свою тесную переднюю.
– Мам, мыться-то будем? Вода горячая, – проговорила Светлана, выводя мать из задумчивого состояния.
– Без меня, Света... Только не ошпарьтесь, а я – к Гуровым. На домик посмотрю на свой, тот, который продала когда-то, – уже на ходу набрасывая на плечи пальто, обронила детям мать и быстро выбежала на улицу к машине.
– Едем, – усаживаясь рядом с Нефедовым, твердо произнесла Маруся.
– Вот это другой разговор, – довольно улыбнулся Николай Степанович.

11

Полгода Михаил Краюхин не был дома: то больница, то лечебно-трудовой профилакторий. А теперь – все. Даже около двухсот рублей выдали на руки, а остальные заработанные деньги высчитали за лечение и питание. «Ну и то неплохо. Зато я свободен», – ликовала, радовалась и пела душа Михаила. Вернули ему паспорт, выдали справку о том, что может приступить к работе по месту жительства.
Оказавшись за воротами профилактория, в котором исцелялась в основном братия из среды рабочих и колхозников, а остальные люди, складывалось такое впечатление, были трезвенники, Михаил, не раздумывая, прежде всего, отправился в вино-водочный магазин. На витрине стояли вино, водка и даже коньяк. Покупатели, отходя от прилавка, словно ворованное, заталкивали спиртное кто за пазуху, кто в авоську. Хотелось, очень хотелось выпить Михаилу. За эти месяцы он причастился всего лишь несколько раз. И, естественно, его брал соблазн взять поллитровку и со словами: «Чем травиться таблетками, лучше уж травиться водкой» – осушить её до самого дна.
А дальше Михаил представил себя цепляющимся за прохожих, их возгласы: «Куда милиция смотрит?».
И как внутри себя не вёл Михаил антиалкогольную кампанию, поллитровку он купил и сунул в небольшой старенький рюкзак, в котором последний раз привозил отец ему передачу.
Затем заглянул в универмаг и, впервые за все эти годы, купил матери дешевенький платок, а отцу – дешевую рубашку. Не забыл и о Марусе. Для неё купил духи. Потом зашел в ресторан, часок посидел «белым человеком». Когда в буфете покупал пачку сигарет, случайно увидел шоколадные конфеты.
– Нигде нет, а у вас есть. Богато живете, мамаша, – побалагурив таким образом с дородной буфетчицей, Михаил вспомнил о детях Маруси и купил им в гостинец целый килограмм конфет.
В пять часов по расписанию должен был идти до Покровки автобус, но увы – рейс был отменен. В кассе один ответ:
– Конец года, нет бензина.
– Дела, – приуныл Михаил, хотелось ему засунуть руку в рюкзак, но сдержался: «Опьянею, заберут в медвытрезвитель, а мне надо домой, домой».
И, закинув за спину рюкзак, он вышел за Полянск на дорогу. Была она в заносах. Но большегрузные машины двигались в нужном им направлении. Как ни тянул Михаил вверх руку, они проносились мимо. Да и до Михаила ли, одетого в простенькую просторную фуфайку, кирзовые сапоги и кроличью шапку-ушанку, было шоферам! Но один водитель, по-видимому имеющий хорошую душу, совесть и жалость, притормозил свой «Урал» с тремя ведущими мостами. Не захотел он оставлять человека одного на дороге в сгущающемся сумраке.
– Садись, дядя.
Неприятно было слышать такое в двадцать шесть лет Михаилу, но он проглотил слова обиды.
– Откуда и куда? – спросил его светлоголовый шофер.
– После профилактория в Старое Бугрище.
– Так и подумал: или срок оттянул, или после ЛТП, – обронил шофер.
Поежился Михаил, но вопрос, почему он так решил, шоферу не задал, а как-то весь съежился, притих. «По полету люди нашего брата видят. По полету».
От Покровки Михаил шел пешком. К счастью, дорога была расчищена. «С чего бы это бульдозер на ночь глядя прошел?» – недоумевал Михаил. В девять часов вечера, взмокший от ходьбы, вошел в село, но не по расчищенной дороге, которая вела к ферме, а напрямую, утопая по колено в снегу. У церкви остановился, чтобы перевести дыхание, а заодно и покурить. Взгляд его лег на темный силуэт церкви, на купола, припушенные снегом, на березу, которая заметно подросла, вытянулась за лето и была совершенно белой от насевшего на ветви снега.
        «Ну – что невеста в подвенечном платье», – мелькнула мысль, и на миг он представил рядом с собой улыбающуюся, счастливую Марусю, а на ней, как на березе, – белое-белое платье.
Рукой подать до дома Маруси. Во всех окнах у неё горит свет. Михаил бросил в снег недокуренную сигарету и вновь пошел вперед. И словно замерло, сжалось в груди в какой-то тугой комок сердце. «Как встретит Маруся? Это что за след? Какая-то машина недавно разворачивалась у самой калитки? Странно…» – насторожился Михаил и прошел по свежим следам к дому, постучал в дверь.
– Мама, ты? – обрадованно, колокольчиком прозвенел голос Светланы.
– Нет, это Краюхин Миша.
– Ой, надо же! – с готовностью открыла девочка дверь. Она тоже за эти месяцы заметно подросла.
Михаил, потопав ногами о ступеньки крыльца, чтобы стряхнуть с сапог налипший снег, зашел в дом. Все было в передней на своих местах: и стол, и словно наклонившаяся на правое плечо печь, и закопченный потолок. Пахло неприятно туалетом и хозяйственным мылом. Стояла прислоненная к печи ванна. Здесь же были Илья и Василий.
– Здорово, ребята, – сбросив с плеч рюкзак и положив его на пол возле дверного косяка, Михаил поочередно пожал руку Илье, а затем и Василию. Он узнал Михаила, обрадовался и засмеялся весело:
– Я – тракторист!..
– Радуешься, малыш, – взял на руки мальчишку Михаил.
– Еще бы не радоваться, – проговорил за брата Илья.
Потом Михаил поставил Васю на пол, достал из рюкзака кулек с конфетами и высыпал их на стол.
– Угощайтесь!..
         И зашуршали фантики, непривычно пахнуло в этом доме шоколадом.
– А где же мать? – когда несколько поутихла радость встречи, спросил Михаил.
– За ней Нефедов приезжал. Наверное к Гуровым дом свой смотреть. Может, назад вернут. Ведь его мама за бесценок когда-то продала, – высказала свое предположение Светлана.
– Ага, понятно. Не помешает мой рюкзак? – показал взглядом Михаил на свои вещи.
– Дядя Миша, а можно и я с тобой. Я ведь так ждал тебя, так на тракторе хочется покататься, – жалобно, умоляюще-просящими глазенками глядел в ту минуту на Михаила Илья, и он не посмел отказать мальчишке.
– Собирайся.
Но это же слово, как к себе относящееся, понял и Василий. Молча, с сопением он вытащил из духовки свои войлочные сапожки, затем снял с гвоздя, который служил вместо вешалки, кем-то подаренное пальто до пят. На голову быстро натянул чью-то старую солдатскую шапку.
– Дядя Миш, я дома одна не останусь, боюсь, – виновато опустила книзу глаза Светлана.
И, хотя Михаилу было в эту минуту не до этой сопливой детворы, он нашел в себе мужество никого из них не обидеть:
– Пойдем и ты.
Вскоре по дороге, по которой только недавно проехала машина, неторопливо, гуськом шли четыре человека.
        Правда, Михаилу хотелось ускорить это шествие, и поэтому раз несколько ему приходилось брать на руки путающегося в полах пальто Василия. Движение этих людей было неравномерным, скачкообразным. Когда проходили мимо дома родителей, Михаил приостановился. Дом ему показался каким-то безжизненным, сумрачным из-за невыбивающегося из окон света.
– Никто не умер на этих днях здесь? – спросил Михаил.
– Таисию Петровну дней пять назад схоронили, а так пока не слышно, – ответила за всех Света.
– Ну, это другое дело, Петровну жаль, но она пожила. Ей за восемьдесят, – несколько успокоено произнес Михаил.
Позади остался родительский дом, а впереди при дороге, возле поместья Гурова, он увидел два припушенных снегом «уазика».
«Какое-то высокое начальство гуляет», – сразу смекнул Михаил. Где понаслышке, а где из собственных наблюдений он хорошо знал об этом притоне для высокого районного начальства.
Громко залаяла собака, позвякивала цепь на её шее. Но Михаил, не обращая на неё никакого внимания, упрямо шел к бане, которая была размером чуть поменьше среднего пятистенного дома.
Из предбанника донесся развязно-кокетливый голос Маруси:
– Ой, так чем это я так могла, Иван Сидорович, приглянуться-то вам?
– Молодостью, Маруся, и симпатией...
– За что стоит и выпить.
         «Лукьянович за тамаду», – тут же узнал голос захмелевшего односельчанина Михаил и дернул на себя дверь. Она не была закрыта изнутри. И шибануло в него со свежего воздуха банным теплом, запахом водки, квашеной капусты и жареного шашлыка. Маруся с разрозовевшимся лицом сидела между улыбающимся Нефедовым и Митрейкиным, лысина которого зеркально поблескивала после мытья. Медленно угасала улыбка на лице Нефедова.
Михаилу хотелось захлопнуть дверь, закрыть снаружи, слить из машины бензин, облить баню и поджечь. Он представил то, как она горит, а те, кто там находится, выпрыгивают в окно, ловят его, Михаила, и начинают бить. Но Марусе становится жаль его, она падает на него, прикрывая своим телом: «Не отдам! Не позволю!..»
Михаил оглянулся. За его спиной стояла Света, глотая слюну от запаха шашлыка, облизывающий губы Илья. Топотал ножками в длиннополом пальто Василий, пытаясь заглянуть в предбанник.
«Ну, подожгу баню. А кому будет худо? Да им же, ребятам», – поежился Михаил и почувствовал, как холодный пот проступил на лбу.
– Это кто? Твой муж? – Вскинул руку на плечо Маруси туго соображающий Митрейкин, а его взгляд холодно и пугливо, как на что-то привидевшееся, был устремлен на дверной проем.
– Муж! Муж... Отстаньте, – вдруг встрепенулась, вскинулась Маруся, сбросив с плеча тяжелую руку.
– Всю компанию, идиот, поломал, – наконец выдавил из себя Гуров.
– Пойдемте, – развернулся Михаил лицом к детям.
– Мама, пойдем, – пролепетала понимающая, что к чему Света.
И вновь двигалась по селу вереница людей. Впереди – Михаил, за ним – Света, Илья и Василий. Замыкала этот своеобразный строй немного хмельная Маруся.
– Прости, Миш, случайно я туда попала, честное слово, случайно. Квартирой поманили, а я не устояла, но между мной и им ничего не было. Клянусь, что не было!
У дома родителей Михаил остановился, взял на руки Василия и глухо, но твердо, произнес:
– Зайти надо.