Амати для Тьмати
Досада и огромная радость охватили одновременно, когда узнал о событиях внутри своего фамильного рода. Досада потому, что не знал о таких ярких приключениях одного из близких родственников, а радость – мало того, что мне вдруг стали известны все эти приключения, так я еще и стану автором повествования о них. Было бы хуже, как говорят в народе, не знать, да еще забыть.
История со скрипкой известнейшего на всей планете итальянского мастера Амати в современном мире стала бы, думаю, международной сенсацией – будь то находка инструмента или его потеря. Мне кажется, что сегодня все музыкальные инструменты великих итальянских мастеров находятся на особом учете. Эти инструменты как звезды в огромной Вселенной: хотя и далеко, но о каждой все известно.
А тогда, в первой половине прошлого века, кто и что мог знать о редких музыкальных инструментах? Разве мало утеряно шедевров мировой культуры на территории стран, охваченных войной? Что-то находят и сегодня, а что-то утеряно безвозвратно. Что говорить, наши солдаты и генералы могли прихватить домой немецкие трофеи, представляющие историческую ценность, не зная об уникальности предмета.
Мало ли что привозили из Германии. И кто тогда думал о ценности трофеев? Ну, скрипка и скрипка. Это сегодня любой школяр найдет лейбл и узнает цену в интернете.
О ценности музыкальных трофеев могли, конечно, знать отдельные грамотные и образованные деятели культуры, но не теризморгские крестьяне, которые кроме своей деревни до войны видели разве что Старое Шайгово, райцентр, находящийся в семи километрах. Газеты читали редко, да и вряд ли в советских газетах тех лет могли рассказывать о скрипках итальянских мастеров...
Не зря говорят, что удивительное всегда рядом. Правда, многие события, о которых пойдет речь в моем повествовании, происходили достаточно давно, в Великую Отечественную войну и после. Это как бы в свое оправдание говорю: тогда не было нас, мы родились после военных событий, поэтому только сегодня раскрываются семейные секреты.
Удивили даже не события тех лет, а наше незнание, наша темнота, иногда – отсутствующий интерес к деяниям близких людей. Хотя, может быть, у мордвы не принято было делать что-то напоказ, хвалиться и хвалить, удивляться и радоваться чему-то внутри семьи – боялись сглаза.
Родину защищать не боялись. Как и у всех народов, были добровольцы, герои, орденоносцы. Только после возвращения с войны наградами не бряцали. Более того, все наши сельские мальчишки родительскими медалями награждали друг друга по итогам уличных войн. Можете представить, мальчишки выходили на улицу с полными карманами родительских орденов и медалей? По ним можно было биографию разных людей изучать.
Георгиевский кавалер жил в соседней деревне, даже, пожалуй, полный: хорошо помню три Георгиевских креста на одной планке. Кресты являлись самой высшей наградой, скорее потому, что они были в едином блоке, красивые. А может и дети догадывались, что у них в руках не просто медальки, а высшая награда солдатской доблести и героизма. Ну и видимо их обладатель рассказывал кому-то о своих наградах, об их важности: любой генерал обязан был первым честь отдавать «полному Егорию», рядовому солдату. И это была единственная награда, которую получали из рук самого царя. Как Георгий оказался в соседней деревне – сказать не могу и сегодня. Жаль, что только во взрослой жизни узнал о том, какие ордена и медали были в наших карманах и на груди. Они врезались в детскую память навсегда, а сегодня всплывают. Говорю с сожалением потому, как все эти бесценные награды утеряны безвозвратно.
Сами обладатели боевой славы молчали – пусть дети играют. Не могу сказать о том, почему так поступали, да и спрашивать уже не у кого. Не стало не только ветеранов – нет уже и наших деревень.
И все же, думаю, в то время военные награды никакой ценности не представляли, кроме напоминания их обладателю о боях и лишениях, о суровых буднях военного лихолетья. Кстати, на протяжении нескольких столетий каждая награда сопровождалась льготами, выплатами, но в 1947 году их отменили. Видимо послевоенный бюджет страны не осилил выплаты почитай каждому, ведь все воевали. Это сегодня, когда ветеранов войны стали считать единицами на целые города, им что-то вручают, выписывают. Чем меньше по числу участников войны, тем серьезней становятся их льготы, награды. А похороненные до 1991 года даже надгробных плит не получили от государства. В их числе и герой моего повествования – мой отец. Много тогда еще было умирающих ветеранов, стране не осилить. Самое главное, что наш народ понимает и не ропщет. Тут если только отдельные чего-то пытались вырвать у государства.
Награды без сожаления отдавали на игры детям, как красивые значки. Вместе с боевыми орденами и медалями несли на детские войнушки награды материнские. Они тоже были почти в каждом доме. Мне кажется, в наших мордовских деревнях семьи считались ущербными, если воспитывалось в них меньше пяти детей. Многодетность стала тогда демографическим соперничеством между сельчанами. А государственная поддержка заключалась в тех самых наградах без льгот. Поэтому знаки многодетных материнских достижений без какого-либо сожаления выносили из дома. Мамину Славу за любовь, как и награды за войну, в селах отдали на игры детям.
У нашей мамы Слава была всех трех степеней, не хватало только главной награды. А так хотелось, чтобы она стала настоящей матерью-героиней. Но геройскую звезду мы так и не заполучили, десятый ребенок не родился.
Наша бабушка троих сыновей проводила на войну почти одновременно, двое навсегда остались на Курской дуге. Погибли с разницей в несколько дней, воевали тоже рядом друг с другом. Третий, то бишь наш отец, в это время на костылях учил грамоте сельских школьников. Его ранило в 1942-м. Вторично на фронт отправился в конце 1944-го: «Чуть ли не до конца войны свое подразделение искал», - выражался он об участии в боевых действиях на территории Германии. 9 мая встретил в городе Аммендорф, это чуть больше 100 километров от Берлина.
Он не любил смотреть на свои боевые ордена и медали. Медаль «За отвагу» считал своей самой настоящей и честно завоеванной наградой за участие в боях против гитлеровцев, да и ту отдал нам на постоянное ношение: уж больно тяжелы были для него воспоминания, связанные с медалями. Редко заглядывал он и в свой армейский альбом с фотографиями. И все потому, что его военные друзья «из альбома» погибли. Этот военный архив служил для вернувшихся с фронта книгой памяти и слез. Отец всегда не мог сдержаться, когда кто-то из нас открывал альбом и спрашивал о его друзьях.
Для него огромное удовольствие доставляли рассказы о скитаниях по госпиталям после ранения или о возвращении из Германии, когда вез в набитом солдатами деревянном вагоне трофейный велосипед и перину, на которой потом спал до конца своей жизни. Он всегда смеялся или делал вид такой, будто вся война в хохотушках на перине с велосипедом прошла. А чтобы не проспать – будильник в дорогу фашистский прихватил, а ещё велосипед, матрас и будильник (были, правда, еще галстук в полоску и опасная бритва). У соседа аккордеон немецкий, другие бытовые мелочи. А племянник деда, двоюродный брат отца, привез в соседнюю Старую Теризморгу только скрипку. И какую?!
Никогда бы не поверил, что скрипка та была совсем не простой! Но кто тогда в деревне понимал, что это бесценная реликвия, сработанная золотым скрипичным мастером, известнейшим на всей земле, заиграла в Старой Теризморге. В деревне понятия не имели, что этот инструмент, возможно, долгое время работал в каком-нибудь огромном европейском культурном центре, после войны оказавшись в старинном мордовском селе. Буду говорить об этом бесценном инструменте как об одушевленном предмете. Ибо так, как к своей подруге, относился к скрипке ее владелец.
Мне предложил написать историю необыкновенно талантливого родственника университетский профессор Николай Иванович Бояркин. В 70-е годы прошлого века в Теризморге у Храмовых побывало несколько экспедиций исследователей таланта сельского музыканта. Сюда приезжала и ставшая позже председателем Союза композиторов Мордовии, автор Гимна республики, Нина Кошелева, известнейший композитор Георгий Иванович Сураев-Королев, – кстати, оба уроженцы Старошайговского района – здесь был и вузовский ученый Николай Бояркин.
Песни сельского самородка в сольном исполнении и дуэтом с супругой вместе с игрой на скрипке записывали на магнитную ленту. Как мне сказал профессор Бояркин, талант этого человека безграничен. Его уникальностью заинтересовались в разных странах Европы. Есть задумка издать сборник произведений самобытного автора, заказы на него уже готовы сделать из Франции, Финляндии, Венгрии, Германии.
Человек без музыкального образования, он совсем не понимал в нотной грамоте, а все то, что он делал, удивляет ученых, композиторов, педагогов по вокалу, литературоведов.
Николай Тимофеевич Храмов родился в день Николая Угодника, 19 декабря 1914 года в Старой Теризморге. Имя дали по святцам – так было в каждой верующей семье.
Сколько испытаний пришлось на его долю, то знал только он сам. А вот чтобы сохранить историю своей жизни, он решил в свободное время и при хорошем настроении рассказывать воспоминания младшей дочери Лидии, которая спустя некоторое время делала наброски в тетрадку – а вдруг пригодятся? Да, пригодились для написания этой самой истории. Хотя она и сегодня не верит, что отец был не просто любящим родителем, а уникальным музыкальным самородком. Талант этот определили значительно позже, в нынешнем веке.
Родители рассказывали девочке о своей жизни. Просто так, мол запоминай, дочка, пригодится… Лидия Николаевна смеётся, говорит, что они таким образом хотели отвлечь от улицы, от женихов.
О плохом из прошлой жизни отец почти не делился, не рассказывал, только так, в общих чертах. Ребенка жалел. Он вообще был очень душевным и добрым человеком, поэтому старался никого не ранить своими рассказами. Воевал как в старой русской армии – лет семь. Призвали еще в 1939-м на советско-финскую войну, сразу после окончания сельскохозяйственного училища в Пензе, а домой вернулся только в 1946-м из Берлина, с той самой скрипкой, состоявшимся музыкантом.
Фронтовые будни, тяготы и лишения службы, выживание в самых суровых военных условиях – все это ложилось в основу его стихов и песен. Даже, пожалуй, не так. Он часто слагал свои мысли в песни и исполнял их под определенный им самим мотив. Часто пел на мордовском языке, сегодня бы сказали «как акын». Что видел – о том и пел, без инструментального сопровождения. Его пение больше напоминало плач. И слушатели этого плача у Николая находились. Слушателей много, а понимал его только один – лейтенант Владимир Иванович Пьянзин, политрук из Мордовии, до войны успел поработать в Саранске.
В столице республики будущий офицер прожил всего несколько лет, а родился и вырос в мокшанском селе Сарга, это километрах в 15-ти от Старой Теризморги. Вот офицер всегда безобидно и подтрунивал над своим земляком: «Тага кинь бди явсесак?» («Снова кого-то оплакиваешь?» - с мокшанского).
Кстати, раньше у мордвы в селах были профессиональные плакальщики и плакальщицы, преимущественно, конечно, женщины. На любых похоронах они такую песню заводили, что заслушаешься, точнее разрыдаешься. На это и был расчет, чтобы люди плакали. Плакальщица знала все привычки покойного, лучшие стороны. Поэтому, задавая в плаче вопрос покойному, сама и отвечала, восхваляя его достоинства или любовь к оставшимся сиротами детям. Хорошая плакальщица чаще причитала в стихотворной форме, рифмуя свои причитания по ходу траурных мероприятий. Сегодня можно провести параллель с рэпом.
Несомненно, эти люди – профессионалы своего дела, точнее плача, но у мордвы в деревнях они за свою работу деньги не просили. Это скорее было признанием, народным признанием мастерства плакальщицы, сказитель-ницы, поэтессы.
В Старой Теризморге многие народные традиции сохранились до сих пор. А перед войной эти традиции были более яркими, многое осталось из языческой религиозности мордвы. Будущий музыкант Николай все это впитывал в семье, у соседей, видел у сельчан. Он рос с молениями разным богам, верой с малолетства в приворотные приметы и нечистую силу. Похоронный плач особо впитался в его мозг. А в войну ведь люди гибнут ежеминутно, вот и нашел боец работу для своего мозга, слагая в голове песню-плач, мурлыча себе под нос. Люди по-разному к этому относились, но плакальщиц большинство очень и очень уважало, в том числе и братья по оружию и по окопам. Все понимали, что это проявление таланта поэта, писателя, хотя человек мог не уметь поставить даже свою подпись – грамоте не обучен.
В начале войны Николая потряс рассказ товарища, которого командир отправил в штаб армии к генералу со срочным донесением. Посыльный прошел мимо уснувшего часового и появился перед генералом, который проводил секретное совещание. Увидев посыльного, генерал выскочил на крыльцо и вскоре приговор о расстреле в соответствии с законом военного времени был приведен в исполнение. Часового, уснувшего на боевом посту, расстреляли как дезертира.
Посыльный корил себя, плакал, что стал виновником гибели юного бойца. А уже утром Николай пел песню на русском языке о гибели безвинного часового: «Зачем я в штабе появился, зачем пакет секретный брал; здесь юный воин притомился, его, Иуда, я предал…». Жалобный плач, мелодичную песню о гибели безвинного бойца вскоре запели многие бойцы в окопах. То, откуда она появилась, знали только Николай и его товарищ посыльный, ставший фактически соавтором стихов о нелегкой солдатской судьбе, о бессмысленной гибели людей на войне.
Эту песню Николай Тимофеевич пел всю свою жизнь. Может потому, что она стала одной из первых народных песен в его репертуаре, а может потому, что она напоминала о войне, друзьях-товарищах. Для музыканта расстрел часового – огромное потрясение. В Старой Теризморге слышали ее под аккомпанемент скрипки.
Второе потрясение он получил вместе с товарищем, когда в первую военную зиму Великой Отечественной двум бойцам приказали доставить в тыл плененных фашистов. Возможно, что они просто заблудились и вышли к другому населенному пункту, но в той деревне были немцы. В ночь отправились они в другом направлении. Бойцы поняли, что выбраться им будет крайне сложно, а тут еще фрицы в нагрузку. В ночном лесу температура такая, что окочуришься без боя и просто без движения. Голодно и холодно как красноармейцам, так и плененным фрицам. Заблудились совсем.
Сначала два красноармейца решили не делиться с пленными своими сухарями. Голод, мороз и усталость одолевали, валили с ног. Пленные, надо думать, вообще не могли ходить. Тем более у одного из них было ранение, кровопотеря. На них смотреть жалко, изможденные. На себе тащить – а кто знает, сколько это продлится? Долго бойцы спорили между собой: как быть? Сначала хотели отпустить на все четыре стороны: если выживут, то пусть живут. Перед отправкой от командира получили четкую инструкцию: не церемониться – расстреливать в случае опасности, в случае попытки побега и прочее, это враги. Поэтому отпустить фашистов – это невыполнение приказа, не дай Бог немцы попадут к своим, а те погоню устроят? А к нашим попадут – свои тоже не пожалеют за самовольное освобождение врага и невыполнение приказа.
Они убили раненых и обессиленных, чтобы спастись самим. А оставшихся двоих совсем жалко стало, с ними поделились сухарями – люди ведь. Потом несколько дней и ночей мотались по лесам, ночевали на чердаке какого-то сарая. Выбрались к своим, спаслись. Но эти потрясения, переживания, особенно убитые безоружные немецкие солдаты, влезли в душу на всю жизнь. Свою песню по убиенным солдатам он исполнял только на мордовском языке из опасения, что не так поймут его слова о людях, которых из дома тоже провожали матери. И если не война, то они были бы хорошими сыновьями. Их родные никогда не узнают, где могилки, это без вести пропавшие бойцы. Да и какие там могилки – снегом забросали и пошли дальше. Были при них документы, не было – кто знает…
Война. Сколько в лесах осталось таких людей! Все они без имен, национальностей, вероисповеданий. Просто люди, убитые войной. Так решили оба красноармейца, что не они их убили, а война. Таковы их судьбы. Большинство из них будут числиться без вести пропавшими. Эти размышления позже перешли в стихи и песни.
Слова для песен никогда не переносил на бумагу. На фронте с бумагой вообще было туго. Письма писали на чистых полосках газет, которые шли на самокрутки, а на белых полях без типографского шрифта бойцы наносили свои весточки домой. Любой клочок бумаги старались использовать для писем. Николай в голове составлял свой плач, при исполнении в шпаргалку не заглядывал, поскольку текста не было. И редко потом менял слова в своих произведениях.
Плач о войне, которая беспощадно убивает несчетное количество людей, плач об убитых вражеских солдатах. На самом деле это скорее молитва, обращение к Господу с покаянием, это и просьба к родителям о прощении, это обращение и к самим немецким воинам: в миру ином встретятся и подружатся солдаты, враждовавшие на земле.
Эх, война, война, мзяра ломань шавоть?
Эх, война, война, мзяра эряф сявоть?
Эх, война, война, тонь ефси аш ужяльця
Эх, война, война, тонь пяк ни кяжи мяльця
Это строки из его песни о жестокости войны, о массовой гибели людей.
Фронтовые дороги вели на Запад – Сталинград, Курск, Украина, Румыния, Венгрия, Чехословакия. Кстати, после войны у него много было наград, как «За оборону Сталинграда», «За взятие Будапешта». В окопах между боями всегда песня запевалась. Порой тихая, мордовская – для себя, для памяти. Часто к Николаю подходил политрук Владимир Пьянзин. Бывало похвалит по-родственному, иногда останавливался, разговаривали на родном языке. Владимир Иванович порой и сам поддерживал земляка, а вот с молитвой об убиенных фашистских солдатах было несколько иначе: он сказал Николаю, чтобы тот очень громко не оплакивал фрицев. Мало ли кто кроме него может понять мордовский язык. А есть бойцы и с недобрыми мыслями, донесут куда следует.
Другое потрясение он получил в районе украинского Кременчуга в сентябре 1943 года. На Днепре немцы устроили такой штурм, что на одном участке отбросили наших. Николая ранило в ногу. Он не смог уйти со своими, остался в лесном окопчике недалеко от реки. Ночь пролежал. Днем, на расстоянии прямой видимости, окапывались фрицы. До них было не больше сотни метров. Боец понял, что его здесь обнаружат быстро, и залез на высокое дерево. Хотелось есть и пить, пить и есть. Он доставал из кармана сухарь, отламывал кусочек и клал в рот. Размокающий сухой хлеб отгонял голод и жажду. Ему казалось, что сейчас эти люди в фашистской форме услышат бьющееся его сердце – так оно громко стучало, что дерево вздрагивало. Особенно это он замечал, когда совсем близко подходили люди, разговаривающие на вражеском языке.
К ночи все стихло. Он снова спустился со своего наблюдательного пункта в яму, где был вчера. Нога отекала, под бинтами кровь еще сочилась. В трех метрах от себя почувствовал шорох. Он не знал, что надо делать, как себя защитить. И начал молиться про себя. Сквозь молитву услышал, что шепотом произносят его имя. Подумал, что показалось. От голода и холода уши заложило, голову задурило.
Кругом немцы. Сквозь стук сердца отчетливо услышал: «Коля, не стреляй…». Рядом с собой увидел рядового Кабазеева, казаха. Тот подполз к нему, взял за руку: «Можешь ползти?». Николай прижал палец к губам, указывая в сторону фрицев, мол тише.
Бойцы доползли до реки. Храмову померещилось, что они прошли прямо под носом у вражеских постовых.
Кабазеев спрашивает, может ли товарищ плавать? Сам же понял, что по реке уйти без плавсредства будет сложно, нога ведь ранена. А этих самых средств здесь было больше требуемых. Бревна от разбитых плотов валялись вдоль берега, плавали в воде. Казах подтащил одно из них и бойцы, ухватившись руками, пустились вниз по реке. Был момент, когда чуть не утонул. Бревно перевернулось, руки соскользнули, а наполненные водой сапоги не позволили снова схватиться за спасательное средство. Но боевой товарищ, действовавший по неписаному закону фронтового братства, схватил его за плечо гимнастерки и снова они поплыли вниз. Нет, по ним не стреляли, но через какое-то время бревно пристало к берегу, где встретили однополчане.
Этот случай рассказывал многим. Он не скрывал, что страху натерпелся на всю оставшуюся жизнь: «Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне» – не раз он повторял слова из стихотворения Юлии Друниной.
После лечения, которое длилось не очень долго, он явился к своим сослуживцам с новыми песнями. Одна из них посвящена фронтовому брату Кабазееву, а вторая сестричкам из санбата и санитарам, которые вытаскивают бойцов с поля боя и гибнут вместе с ними. А уж общеизвестные и любимые «Синий платочек», «Катюша», «В землянке», «Темная ночь», «Жди меня» и другие в его исполнении слушали все бойцы.
Это недолгое лечение командиры совместили и с учебой красноармейца Храмова. Земляк и друг, офицер Владимир Пьянзин так и сказал тогда: «Хватит со своим самоваром в гости ходить, давай подружись с Катюшей, изучи лучше, с ней и будешь гостевать». Боец только руками развел, мол какая женитьба во время войны, вот прогоним фашиста… Он не сразу понял намека, хотя точно знал, что его минометы давно называют самоварами. И каждый день этот «самовар» продвигается вглубь фашистской территории и гостюет у новых хозяев.
Только когда офицер рассмеялся, Николаю стало понятно, что «женить» означало освоить другое оружие, называемое в народе «Катюша» - гвардейский реактивный миномет, орудие по тем временам самое мощное и страшное для врага. И на территорию самой Германии он входил в составе батареи полевой реактивной артиллерии.
Самое интересное, как вспоминал ветеран, «Катюша» могла бить по врагу не только на дальних подступах, но и при отражении танковой атаки. Об этом не показывают в кино, мало рассказывают ветераны. Но это было, когда автомобиль с установкой для пуска реактивных снарядов передними колесами заезжал в яму или окоп и прямой наводкой бил по идущим танкам. Не раз «Катюша» пробивала и толстые стены городских зданий, когда фашистов не удавалось выкурить другим видом вооружений.
Однажды, когда бои проходили уже на улицах городов в центре Германии, политрук Пьянзин вынес из разбомбленного здания кожаный футляр. Он поднес его к сослуживцу-земляку и произнес: «Возьми вот скрипку Амати для дедушки Тьмати».
Все дело в том, что Николай не раз во время привалов, когда затягивал очередную свою песню, рассказывал о своем музыкально одаренном отце Тимофее (Тьматя – так называли его в Старой Теризморге), как хорошо он поет и играет на волынке, гитаре, балалайке. И гармонь иногда брал в руки, но как-то не прониклась его душа к этому инструменту. А про себя Николай говорил, что не играет на инструментах, что побаловаться может, а играть – нет.
Когда Владимир Иванович протянул ему этот инструмент, боец засиял, как верующий в пасхальную ночь. Он, не стесняясь, перекрестился, взял в руки подарок и, открыв футляр, заулыбался, словно перед ним на самом деле стоял воскресший Всевышний. Потом достал скрипку, взял в руки смычок и провёл им по струнам. Потом ещё и ещё проводил смычком и получилась вроде какая-то мелодия. У Николая пошли слезы, будто он уже вернулся с этой кровопролитной войны и встретил самых близких людей.
Ничего не понимая, Пьянзин посмотрел на него и произнес:
- Так ты скрипку не первый раз в руках держишь!?
- Второй, - не думая отвечает Храмов.
А перед глазами у него на самом деле возникла вдруг его деревня. Вспомнил свое очень далекое детство, когда увидел впервые то, как на таком инструменте играл дедушка-скрипач, родственник. Не совсем, конечно, на таком, а сработанном сельским мастером гарзе, вроде бы так назывался инструмент. Он тогда подошел и попросил подержать инструмент. Николаю было года три, может только чуть больше. Провел смычком по струнам – получился какой-то странный звук, от которого заулыбались слушатели. Инструмент пришлось тут же отдать. Но пока народ гулял и веселился, пока играла та самодельная скрипка, мальчик домой не ушел. Он смотрел и слушал, смотрел и слушал, будто какая-то сила удерживала малыша на той гулянке. Уже поздно вечером за ним пришла мама и увела за руку домой. И даже после того, когда мама уложила его спать, чарующие звуки необыкновенного музыкального инструмента все переливались в его голове.
На второй день утром мальчик решил сам себе смастерить музыкальный инструмент. Дедушка-скрипач рассказывал, что смычок сделан из конского волоса, а струны для гитары отец хранил в деревянном сундучке под своей кроватью.
Ножницами для стрижки овец оттяпал хвост у колхозного мерина, потом этот «смычок» промыл в речной воде, расчесал деревянной расческой, просушил. Чтобы никто не узнал о его новом увлечении, решил потеснить Юрхтаву (домовой, у мордвы-мокша – это женщина, посланница Господа, хранительница рода, семьи, традиций, домашнего очага) под печкой и осуществить свою идею. В подпечье заталкивали ухваты, кочергу, формы для выпечки хлеба, сковородки и другую домашнюю утварь, которая проходит испытания огнем и водой: от горячих углей кочерга краснела, а в лохани с водой ее остужали и сюда, к Юрхтаве, на постоянное место.
У мордвы к этому сакральному месту и отношение было неоднозначным, как и живущему здесь домовому: детям запрещали входить сюда, чтобы не гневить стесненную присутствием человека Юрхтаву. Да и утварь была в саже и копоти, после контакта с которой надо было ребенка отмывать. Дети сюда почти не заходили, даже когда в прятки играли, разве очень смелые. Жутковато и боязно находиться здесь и из-за родительских запретов, и из-за Юрхтавы. Но Николай – это особый случай. Ему нужно было не просто сидеть здесь, а осуществить задуманное.
Он затащил сюда старую двуручную пилу, натянул на нее струны и стал водить по ним своим самодельным смычком. Получался странный, но не страшный звук. Как человек родившийся в глубоко верующей семье, он просил помощи у Юрхтавы, чтобы та не гневилась на него, коль ее называют божьей посланницей, чтобы научила играть на сконструированном инструменте. Родители, конечно, знали о его увлечении, но не стали препятствовать. Мальчик занимается хорошим делом, тем более отец играл на нескольких музыкальных инструментах, музыкой в роду многие увлекались.
Какая музыка тогда получалась, знал только сам юный музыкант. Но по его разумению он извлекал правильные звуки, стараясь повторить то, что слышал на гулянках, свадьбах, когда пели под гармонь или под отцовскую волынку. Но это была только его музыка, которую он выводил на старой двуручной пиле. Играл только для себя и старался сделать так, чтобы меньше людей знали о его увлечениях. А когда подрос, то перестал прятаться в подпечье, да и пила оттуда перекочевала на свое обычное место.
Детские забавы и увлечения закончились, забыл он и про ту настоящую дедовскую скрипку, которую держал однажды в руках. И вот судьба преподносит ему подарок, о котором он даже мечтать перестал больше двух десятков лет, забыл, переболел. Ему казалось, что этой детской тоски, этого переживания в душе уже нет совсем. Сердце его, увидев преподнесенный инструмент, забилось быстрее, пульс заколотил чаще, чем тогда, ночью, когда раненый остался один у фашистов под носом. Да, тогда от испуга сердце громко билось, а сейчас от радости оно готово было выскочить наружу. Николаю вдруг захотелось громко крикнуть, запеть, выразить радость своему другу и командиру в объятиях. Но он сдержался от всего, только из уголка правого глаза, чувствовал, скатывается капелька. Он как бы закашлялся, незаметно смахнул слезу, сдержанно улыбнулся.
Солдат коротко рассказал своему командиру и земляку о том, как впервые увидел такой музыкальный инструмент и как потом пытался извлекать мелодичные звуки на двуручной пиле. На что Владимир Иванович заметил, что для талантливого человека и телега в интендантском обозе серенады исполняет. И добавил, что у Николая и впрямь лучше телеги уже сегодня получается. Значит то, что он не ошибся. Хотя первоначально думал не о самом солдате, а о его отце, который по многочисленным рассказам хорошо владеет несколькими музыкальными инструментами. А потом еще добавил, что инструмент, видимо, старинный, с каким-то фамильным гербом. Жалко в этих развалинах оставлять. Офицер с сожалением добавил, что даже если дождь пойдет, то все это добро придет в негодность. И через какое время сюда доберутся, чтобы разобрать, распределить и сохранить уцелевшие предметы?
– А для тебя награда, можно сказать, не боевая, дружеская, – сказал офицер, вручая инструмент другу. – Это за самую добросовестную и верную службу и в память о наших братских отношениях. Думаю, что войне скоро придет конец, так вспоминай ее в своих песнях.
По разумению офицера, в здании мог быть музей, могло быть какое-то официальное учреждение, но не частный дом. Хотя сам же засомневался, промычав что-то про богатых буржуев. Он еще пошутил по тому поводу, что приедет в Теризморгу к другу на свадьбу и тот сыграет ему самое свое любимое произведение. Но это будет уже после войны. И они дождутся того дня.
Однако ждать пришлось значительно дольше, чем другим участникам тех событий. После того, как отгремели праздничные события в мае 1945 года, Пьянзин, а вместе с ним и Храмов, продолжили службу на территории Германии. Вполне возможно, что офицер сам предложил оставить с ним не просто земляка, но и надежного верного друга, с которым прошли всю войну и оба остались в полном здравии. Ранения в такой военной истории двух друзей, когда некоторые бойцы гибли в первые секунды первого же боя, можно было не считать. И только летом 1946 года их вместе демобилизовали из армии.
К этому времени Николай стал уже достаточно умелым и виртуозным скрипачом. Все фронтовые и народные, все песни мордовские, которые он помнил, он мог петь и аккомпанировать себе на скрипке. А Владимир Иванович Пьянзин каждый раз подчеркивал, что не ошибся он в выборе хозяина музыкального инструмента. И уже когда собрались ехать домой, собрав чемоданы, Пьянзин достает из своего офицерского планшета напечатанный на машинке текст и протягивает Николаю.
– Это твоя охранная грамота, – произнес офицер и передал бумагу другу. – Дома тоже храни и не теряй.
Николай пробежал по строчкам, но толком ничего не понял. А там написано было, что данный музыкальный инструмент ценности не представляет и его вывоз в Советский Союз разрешен.
На недоуменный взгляд обладателя инструмента и нового документа замполит добавил, что им придется проходить пограничный и таможенный контроль – а вдруг спросят о том, что везут? Сам же и снял все опасения, что советских солдат-победителей вряд ли кто осмелится проверять и спрашивать. Так оно и случилось, друзья-однополчане благополучно добрались до Саранска и, обменявшись адресами, разошлись.
Весенним днем 1946 года Николай Тимофеевич появился в Старой Теризморге и, можно так сказать, устроил здесь свой жизненный концерт. Слух о том, что Храмов вернулся как будто даже не с войны, на которой он пропадал почти семь лет, а после завершения учебы в консерватории, вмиг облетел не только свое село, но и все соседние. А солдат, не успев зайти домой, затянул «Синий платочек», подыгрывая на привезенной скрипке, чем, конечно, обрадовал отца-музыканта.
О завидном женихе заговорили молодые девушки и женщины, у которых мужья не вернулись с фронта. Да и новоиспеченному музыканту шел тридцать второй год. У его ровесников дети на невест и женихов уже заглядывались.
И разговор об этом после первой чарки и первой совместной песни завели родители. Правда отец похвалил его за то, что он стал настоящим последователем его дела: играет на редком для Теризморги музыкальном инструменте.
– Думаю, Коля, завтра же пойдем свататься. Тут, пока тебя не было, невеста одна подросла. Не ровен час, как девку силой сосватают, – проговорил глава семьи. – Семена Пивкина, Прасковья, помнишь?
Николай пожал недоуменно плечами…
– Боболь Проса, – вносит поправку отец.
В Старой Теризморге до сих пор по фамилии редко можно найти человека. Мало кто знает, с чем связаны были названия родовых имен. Правда иногда они были исходными от фамилей: Ямашуфне (род Ямашкиных), Храмуне (здесь понятно), в то же время - Тюжятне, Фанатне, Атекшне, Орловочне. С этими родовыми именами связывали и топонимику: названия лесных дорог, оврагов, лугов, даже лесополос и отдельных заметных деревьев. По названиям лугов и оврагов просто было «читать» местность, словно топографическую карту.
Вчерашний солдат сразу сориентировался, вспомнив про раскулаченного отца девушки, который ушел из деревни и стал жить в ивняке за речкой, построив там отдельный домик из сплетенных ивовых веток, обмазанных глиной. Раскулачили, то есть оставили без средств к существованию. Боболь – от слова бобыль, то есть одинокий, без жены и без родных. Вспомнил он и девушку Прасковью – шуструю, красивую, веселую, работящую. Он еще до армии заглядывался на нее, но не посмел. И он молодой был, а она совсем на улицу носа не казала.
А после войны, как рассказывали родители, девку сосватали сначала за Ильку. У мордвы выбирали невестку родители. Было так не раз: до свадьбы друг друга не видели, знакомились только в первую брачную ночь, в темноте. Но в Теризморге все женихи и невесты друг друга знали. Сосватали Просу за Ильку, пришла она к ним домой и вечером бегом оттуда. Не стала разбирать кровать, на которой предстояло провести первую брачную ночь.
Потом отказала фронтовику с двумя детьми, у которого супруга ушла в мир иной. Прибежала к тетке и давай плакать, жаловаться, что не лежит у нее душа. Замуж совсем не хочет. Так и осталась жить у тетки, но совсем не долго.
Николай к ним и явился вместе с родителями уже утром следующего дня после возвращения. Пока сваты вели переговоры, молодые попросились выйти погулять и пропали. Их уже не интересовало главенствующее в таких случаях мнение родителей. Они пропали не только на весь день, но и всю ночь прогуляли. Любовь к ней грянула прямо из Германии, а к нему пришла неожиданно в родном селе.
Молодым расставаться совсем не хотелось. Прасковья готова была той же ночью к милому домой, вопреки всем правилам и мордовским устоям, не зная того, о чем договорились тетка Анна и родители Коли. Но он не позвал, ведь надо было узнать родительское мнение и получить благословение.
Утром Прасковье сказали, что раз не хотела выходить замуж за богатых, то выходи за бездомного солдата. А она с радостью добавила, что готова начать жизнь с бездомным музыкантом, человеком без богатств материальных, но с огромным багажом задушевных песен, добрым, работящим и не унывающим по жизни. Она чувствовала, что и он полюбил ее сразу. Все очень просто. Николай в ту же первую ночь их знакомства вывел для нее свою формулу любви, сказав следующее:
– Любовь – это когда три составляющих избравших друг друга мужчины и женщины приносят удовлетворение: душевное, духовное и физическое, – протянул он задумчиво свою философию и продолжил после короткой паузы.
– Господь свел нас после сложных жизненных испытаний. Мы оба верующие люди. Много было женщин на моем пути, но я не чувствовал к ним тяги, так и твоя душа не раскрылась. Значит высшие силы за то, чтобы мы были вместе – наши души сочетаются. Единение душ – это первое, душевное удовлетворение друг другом.
Второе – духовное единство: оба любим музыку, песни, веселье. У нас одинаковый взгляд на жизнь, на семью, детей, отношение к родителям, окружающим.
Третье – физическое удовлетворение, это уже производное от первых двух, его исполнение в наших силах и желаниях, – проговорил будущий муж.
Их не пугало, что они оба бездомные и бедные. Хотя после войны все село жило одинаково, а кто работящий, тот везде успевал. Николай не только талантливый музыкант, но и столяр, плотник, резчик по дереву.
И хотя он обещал своему замполиту пригласить на свадьбу и исполнить несколько своих произведений, но всё же его не пригласил. Это произошло так быстро, что ни о каких гостях на свадьбу и подумать не успел. Да и свадьбы как таковой не было. Просто Прасковья пришла к ним домой, а все родственники тут же потянулись следом. В Теризморге так принято: начали свадьбу у жениха, потом погуляли у невесты, а после ходят с песнями и плясками по всем домам всех присутствующих на свадьбе. Сколько гостей – столько застолий, неуважаемых гостей на таких гулянках не бывает.
Владимиру Ивановичу Пьянзину написал, что приглашает в любое время к себе в Теризморгу, где он начал строить свой дом для большой семьи. Так они с Прасковьей планируют. То есть дал понять другу, что все произошло без больших свадебных обрядов.
Переписка друзей продолжалась до старости. Владимир Иванович работал заместителем (секретарь парткома) руководителя одного из крупных промышленных предприятий Мордовии, не раз приглашал боевого товарища переехать на работу в Саранск с последующим решением жилищных вопросов. Возможно все потому, что Николай ушёл в долгую депрессию, о которой расскажу дальше. А вышел из психологического неравновесия тогда, когда было уже трое детей. Куда с таким хвостом в город? И до старости своей твердил, что очень любит свое село и никуда отсюда не уедет.
Молодожены начали совместную жизнь с ложек, чашек, плошек, освоил он и бондарное дело. Бочки, кадушки тоже годились для солений и хранения продуктов – все своими руками. Иногда выполнял заказы сельчан на деревянную продукцию. А вечерами садились на лавочку и затягивали веселую песенку под скрипочку. Иногда они выходили на улицу, там к ним присоединялись односельчане. Николаю нравилось, что летними вечерами народ поет задушевные песни вместе с ними. Он всегда говорил своей любимой супруге, что «где люди поют песни, там нет места недобрым отношениям, грубости и злости».
Николай строил дом, как сегодня говорят, методом народной стройки. С сельскими мужиками поехали в лес, потом бревна к родительскому дому привезли, здесь все вместе сруб огорили. В Теризморге этот метод на русский манер называли «помочь». Все свободные мужики идут помогать одному человеку, иногда и бабы подключались. Ведь бывало работало человек под двадцать. Тут соседки прямо на улице на костре лям (щи) готовили. Удивительно, особенно если на все это смотреть сквозь меркантильные очки отношений, особенно молодежи, родившейся на стыке нынешних веков.
А тогда все это было в порядке вещей. Дом-пятистенок ставили за одно лето, если кто очень этого хотел. Но Николай с Прасковьей решили, что сруб должен просохнуть и потом его можно заводить под крышу. Так в Теризморге многие делали.
Казалось, что жизнь пошла своим чередом. Уже через год после свадьбы родился Леонид, а к рождению Ивана, в 1950 году, они проживали в своем пятистенке. Вечерами Николай и Прасковья веселили односельчан. «Аря, Дива, Дива…», «Ведь мациень стаданясь», «Сарманча», «Лизгиночка», «Эрзянь Полюнясь». Он пел русские и мордовские, веселые и грустные, танцевальные и плясовые. И народа дома у них постоянно было полно, как в сельском клубе.
Но случилось непоправимое. Как и что произошло – сегодня сложно разобраться. Родители как-то уклончиво об этом говорили.
Николай Тимофеевич был очень мягким по характеру, не любил кого-то винить и жаловаться. Поэтому толком никто не знает того, как разбили скрипку. Есть несколько версий, что и как случилось, но я буду придерживаться той, которую родители рассказывали своим детям, которую записала для себя младшая дочь Лидия. Обыкновенное неосторожное отношение и любимый музыкальный инструмент приходит негодность. Но при этом Прасковья всегда брала вину на себя. Николай не винил супругу, но и себя он виноватым не считал.
Виноватых нет, а скрипка оказалась вдребезги разбитой. Волшебный инструмент, благодаря которому, как считали все, Храмовы жили в любви и согласии все эти годы, безвозвратно утерян. Ведь что греха таить, несладко жилось тогда женам в семьях. Жизнь большинства сопровождалась скандалами, драками, побоями, а у Николая с Прасковьей – мир да любовь. И все благодаря единственной на всю деревню скрипке. К тому же волшебство инструмента оказывало положительное воздействие на другие семейные пары, на молодежь. Сельчане тянулись к ним. Вечерами все вместе пели песни, частушки, плясали, веселились под скрипку и не только, часто подключалась и гармонь.
В Теризморге удивительные песенные традиции многоголосья передаются от поколения к поколению. Сегодня это доказывается историческими документами и продолжающимися песенными традициями. Где веселье, там нет места грубости. Так не раз выражался сам сельский музыкант. И на самом деле, в Старой Теризморге очень добрый и гостеприимный народ. А своим умением петь простые тиризморгские труженицы удивляли даже высших руководителей нашего государства, выступая с концертами в московском Кремле.
Привезенная из Германии скрипка стала родной и любимой не только в семье Храмовых – к ней привязались и односельчане. И молодежь, и люди старшего поколения с обожанием относились к бесценному немецкому трофею. И этот волшебный предмет всеобщего обожания перестает существовать. Как оценивать масштаб трагедии? Согласитесь, потеря личности любого масштаба – потеря, прежде всего, семейная. Так и со скрипкой. Потеря семейная…
Николай оплакивал инструмент в голос, будто потерял самого дорогого друга. Оплакивал два дня. Ходил чернее тучи, не разговаривал. Потом пригласил односельчан на похороны своей подруги. Да, он объявил всеобщий траур и сельчане пришли. Пришли как на настоящие похороны, по обрядовым традициям с которыми здесь хоронят родных и близких: люди приходят с блинами, выпечкой. Хозяева готовят брагу, блины, поминальный обед. В это же время плакальщики выполняют свою работу, оплакивая ушедшую подругу. Здесь же главным плакальщиком был сам Николай Храмов. Он лучше всех знал свою фронтовую подругу, он больше других общался с ней и крепче всех любил ее. К тому же он мог быть и профессиональным плакальщиком, слагая свой плач по ходу происходящих похоронных действий.
Сельчане слушали, тут не плакать было невозможно, так как Николай говорил о прекрасной скрипке и о её достоинствах всхлипывая, смахивал слезу и снова рассказывал, подвывая сам себе. Все присутствующие стояли и плакали, будто на настоящих похоронах. При этом никто даже подумать не мог о неправдоподобности похоронной церемонии. Все понимали и знали привязанность Николая к подруге.
Теризморга в тот день хоронила народный инструмент, который многих сдружил, сделал добрей, приветливей. Односельчане специально учили народные песни, чтобы участвовать в сельском хоровом пении. Село сегодня очень дорожит мордовскими песенными традициями, которые идут из глубины веков. В Старой Теризморге рождаются с песней и провожают в последний путь с песней. Ведь мордовский плач в стихотворной форме об усопшем – та же песня, вырвавшаяся из глубины души через вековые традиции предков и воспетая сердцем.
В Теризморге и других селах с песней по жизни шагают, как родители пели, идя на сенокос, во время езды на лошадях, на открытом кузове грузового автомобиля, в автобусе, пели вечерами и ночами на посиделках, в клубах и домах культуры…
Похороны с поминками скрипки проходили на третий день. Все по народным традициям: он хоронил свою боевую подругу, которую уберег в войну. Николай считал, что это скрипка уберегла его от вражеских пуль и бомбежек. Это ради нее он вжимался во время фашистских атак и артналетов, вгрызался в землю и вместе с подругой проваливался в землю, как камень в воду. В футляре под скрипкой хранились ордена и медали, недописанные письма и весточки из дома. Он ночами молился не только за себя, он обращался к Господу «Сохрани нас…». И боец считает, что благодаря Богу и Николаю Угоднику, его ангелу хранителю, со времени знакомства со скрипкой он не получил ни одной царапины. Скрипку берег. На войне сберег, а дома разбили вместе с любимой супругой.
Все эти дни он не находил себе места. Ему казалось, что после похорон, как народ разойдется, жизнь все же пойдет по прежнему руслу. Родственники, друзья, соседи успокаивали всячески, как могли. Но было видно, что слов нужных вряд ли можно подобрать, чтобы Николай пришел в себя.
По всем мордовским традициям он в голос оплакивал потерянную подругу: «Болею я душой и телом, я не живу и не дышу;
Вокруг все мрачно и уныло, и жить совсем я не хочу…
Прости, прости ты, если сможешь, прости, красавица моя,
Прости, прости ты, если сможешь, прощай навек, любовь моя…»
Люди разошлись, а Николай ушел в долгую депрессию. Он лежал на деревянной кровати, иногда перекочевывал на печку, ни с кем не разговаривал. Это был словно совсем другой человек.
Прасковья ждала третьего ребенка, но муж не то чтобы помочь или поддержать супругу добрым словом, как было всегда, а можно сказать, что вообще присутствовало только его тело. Он днями лежал, ничего не делал, иногда стонал. Он не реагировал на приход гостей, родственников. По селу поползли слухи, что музыкант умом тронулся от потери боевой подруги.
Не принесло радости и рождение Тани, первой девочки после двух сыновей. Тут уж Прасковья не просто забеспокоилась – ей одной стало сложно справляться и с тремя детьми, и с домашним хозяйством. Правда сезонные работы хозяин семьи все же помогал выполнять: накосить сена для скотины, наготовить дров, выкопать картошку. Он сам себе напоминал старого колхозного мерина, запряженного к тракторной телеге: так и гляди упадет на колени, вздохнет последний раз и молча сляжет.
Прасковья поговорила с сестрой, близкими людьми. Она уже подумывала собрать детей и уйти в отцовскую мазанку, в ивняке около речки. Жить становилось совсем невмоготу.
Не знаю, чем бы все закончилось, если бы не сердобольные односельчане, которые решились на криминальное деяние ради спасения деревенского музыкального самородка, который добавил веселушку всей сельской жизни.
Пока были живы участники тех криминальных событий, о них все молчали. Теперь гриф «скекретно» можно снимать и историю можно придавать гласности, поскольку нет живых участников событий.
Братья Чевтайкины, Савелий и Аркадий, работали в те годы на московских стройках. Поговаривали, что ребята были очень отчаянные, иногда хулиганили не на шутку. Все с рук сходило. Братья знали, что Николай Храмов может отдать Богу душу без инструмента. И вот случай привел их встретиться на московской улице с иностранцем, как позже выяснилось – с немцем по национальности. Тот к вечеру шел по улице то ли после концерта, то ли после репетиции, парни следовали за ним. Они ждали момента, чтобы как-то завладеть его музыкальным инструментом. Пожилой мужчина направился в ресторан и заказал себе ужин. Савелий и Аркадий сели за соседний столик и решили познакомиться с иностранцем. Когда тот сказал, что он музыкант по профессии, ребята готовы были броситься в пляс от радости. Удача сама прискакала к ним и снова из Германии. Они по-мордовски дали понять друг другу, что скрипку надо брать.
На недоумение нового знакомого братья пояснили, что разговаривают на родном финском языке о том, что у них сухой закон. Но ради такого братского знакомства они решили нарушить его. А поскольку познакомились в Москве, нарушение решили проводить по русским традициям. Пить так пить: за каждого из присутствующих друзей, за их родителей, за нерушимый Советский Союз и за дружбу всех народов.
Музыканту понравилась идея и он поддержал ее, выпивая после каждого сказанного тоста изрядное количество спиртного.
Когда рядом началась потасовка, Аркашка, раздухарившись, решил «мочить» всех подряд. Но новый приятель пытался удержать братского финна. Савелий сидел и ждал момента. Они с братом уже договорились о том, куда побегут и где встречаются.
Аркаша толкает немца на парней, а сам смывается, зная, что Савелий со скрипкой уже вышел из ресторана. Братья не знают, что происходило дальше в ресторане. Немецкий друг был довольно пьян, чтобы сразу разъяснить то, что случилось. А план теризморгских хулиганов сработал. Они со скрипкой той же ночью покинули Москву.
Отдавая скрипку Николаю, сказали, что купили ее в Москве очень дешево и денег за нее не возьмут, ведь это подарок. Тем более подарок не одному Храмову, а всей сельской молодежи. И добавили, что инструмент привезен вроде бы из Германии.
Забегая вперед, отмечу, что скрипка на самом деле изготовлена немецким мастером в 1903 году. И у нее своя история, которая продолжается до сегодняшнего дня. А тогда Николай Тимофеевич взял ее в руки, нежно приглаживая, будто по девичьей талии, произнес:
-Ну здравствуй, моя незнакомка!
У самого глаза засверкали от счастья. Хоть он и старался этого не показывать, да разве счастье скроешь от жены и друзей, когда искры сыпались из глаз, как от электросварки – посмотришь и ослепнешь. А потом появились те самые слезы, которые он и не собирался прятать от других. Пусть текут слезы, ведь это конец его почти четырехлетнего молчания, конец его страданий. Он чувствовал пульсирующую кровь в висках, как покраснели щеки. Он уже видел себя играющим, но пока боялся брать в руки смычок.
– Теперь мы с тобой будем жить вместе: я с тобой, а ты со мной, – поглаживая инструмент, вновь проговорил Николай.
– Обожать тебя я буду иль не буду, обижать я точно не хочу, – сказал он.
А дальше как можно тише сказал своей новой подруге, что первую любовь он уже не увидит и не услышит. Она всегда будет бередить его душу, а новая влюбленность должна быть взаимной и скорой.
Он взял в руки смычок, прижал скрипку подбородком и провел по струнам, а потом еще и еще. Он запел свою заунывную про войну, которая никого не жалела. Но вдруг улыбка сошла с его лица: «Неет, голосок не тот… Нет такого звучания, нет такой красоты у этой подруги. Но ничего, мы и с этой сживемся, слюбимся, договоримся…».
С этого времени началась у сельского самородка новая музыкальная и семейная жизнь. Он ходил на свадьбы, чтобы веселить народ. Никогда такого не было, чтобы за свою работу он попросил денег или еще что-то. Мог выпить граммов сто, а кушать домой приходил. Он же на свадьбы шел народ веселить. Так же и в сельский клуб приходил, чтобы поиграть и попеть. Для него главное, чтобы была публика и чтобы его игру одобрили слушатели…
Тут уже можно сказать, что жизнь вошла в свою прежнюю колею. Снова он стал хозяином дома и любящим мужем, заботливым отцом и мастером всех сельских дел.
У них с Прасковьей родится еще пятеро ребятишек. Из восьми детей почти все освоили какой-нибудь музыкальный инструмент. Музыку Николай Тимофеевич считал своей главной помощницей в воспитании, да не только своих детей, а людей вообще. Это его любимое выражение: «Играющие и поющие не ругаются и не дерутся, у нас дети добрыми вырастут». И еще на всю жизнь дети усвоили его слова: «Где карты и вино, там близко карцер и тюрьма». Этого правила придерживаются все его дети, рассказывая и своим детям об отцовской мудрости правильного воспитания. Односельчане в пример ставили эту дружную семью, где никогда не было ссор и ругани.
На их семейном концерте играли гармонь, скрипка, волынка, балалайка и гитара. Если бы этот ансамбль состоялся в наше время, то не сомневаюсь, что на всяких творческих конкурсах выступал бы. А тогда разговоры о семье ушли за пределы Теризморги и дошли до Саранска. Появились статьи в газетах.
Встретились мы с одним из журналистов тех лет, интересуюсь у него скрипкой. Он ответил, что видел треснутый инструмент, но скрипка его не интересовала, хотя Николай Тимофеевич и поиграл при нем. Журналист готовил материал как о ветеране, который входил в Берлин в составе батареи реактивной артиллерии, а скрипки не воюют.
И еще один факт меня очень заинтересовал. Когда были в Теризморге звездные величины мордовского музыкального искусства Георгий Иванович Сураев-Королев, сегодняшний председатель Союза композиторов Мордовии Нина Васильевна Кошелева, сегодняшний вузовский профессор-народник Николай Иванович Бояркин, а это было в конце 70-х годов прошлого века, инструментом заинтересовался только Георгий Иванович. И только лишь потому, что звучание он почувствовал особое. Ни один из них не посмотрел фирменный знак какого мастера на инструменте. Видимо в то время у простых людей не было тяги к фирменному вещизму и на самом деле они бы не заметили ни Амати, ни Страдивари, ни любого другого мастера. Их интересовали звуки, игра сельского мастера. Да и вряд ли кто думал о происхождении скрипки. История скрипки продолжается и сегодня. Кроме Сураева-Королева купить скрипку желали несколько мордовских музыкантов, даже несмотря на то, что в одном месте имеется повреждение. Речь, конечно, о второй скрипке, отнятой в ресторане у немецкого музыканта.
Все сомнения по поводу продажи развеял внук Николая Тимофеевича Денис. Он не только учился в музыкальной школе, но и закончил музыкальное училище по классу скрипки, а сегодня живет и работает в городе Иваново. Когда приезжает в Саранск к родственникам, то обязательно делает небольшой отчетный концерт для них, чтобы все убедились, что семейная реликвия в полном порядке и находится у настоящего последователя таланта своего предка.
Николай Иванович Бояркин, глянув на фото, которое они тогда сделали, произнес с сожалением, что деду надо было сказать, чтобы он хоть сапоги помыл. Тогда фотограф торопился. А у Храмовых только сложили печку, все кругом в глине. Фотомастер сказал, что так даже лучше для истории. Теперь Николай Тимофеевич будет кочевать по разным изданиям в своих не мытых сапожищах. Об этом больше всех обеспокоена младшая дочь Лидия, которая в тот день заканчивала печь штукатурить. И ее сфотографировали так, что хорошо видно руки в глине. На сапоги и одежду рабочую все обратили внимание, так воспитаны, чтобы везде был порядок, а инструмент был всегда в порядке, чистый.
Бояркин тоже не вспомнил, какой музыкальный инструмент был тогда у теризморгского самородка. Вспомнил, что в одном месте скрипка имела повреждение и хозяин хорошо отреставрировал ее собственноручно.
Гости в тот раз два дня записывали Николая Тимофеевича и Прасковью Семеновну на магнитофон. Они записали не одну сотню исполняемых ими произведений, среди которых были музыка и песни известных авторов, народные песни, мелодии, собственные произведения Николая Храмова. Удивлялись не только его музыкальной одаренности, но и памяти. Сколько пели, играли, а за два дня муж и жена ни разу не повторились и не заглянули в какие-то записи.
По мере совместной работы обязательно накрывался стол для гостей. Таковы теризморгские традиции – угощать всех, кого пригласили в дом. После нескольких рюмок музыкант Сураев-Королев просит подарить ему скрипку, коль подруг не продают. Но Николай Тимофеевич ответил, что к этой подруге он тоже привык как к любимой супруге, а супругой ни один мужчина не делится. Вопрос был исчерпан, но не совсем, ведь за столом сидели два упрямых мордвина.
Подвыпивший Сураев-Королев никак не хотел отступать и стал выпрашивать у хозяина хотя бы смычок. «Смычок же не подруга» – мотивировал он тогда свою просьбу. И гостеприимный Николай Тимофеевич, размягченный спиртным, двумя днями дружеских бесед и песен, сдался. Принес смычок со словами, что разведёт музыкальную подругу ради хорошего человека и музыканта.
После уезда гостей дня три сокрушался о том, что натворил и для чего выпил лишнего. Он даже порывался поехать в Саранск и извиниться перед музыкантом за свой необдуманный поступок. Однако удержало данное мужское слово, когда они ударили по рукам – отступать поздно. Да, это был памятный смычок от первой военной скрипки. Он, смычок, оставался единственным связующим звеном с боевой подругой, свидетелем многих трудных дней и ночей, проведенных во время войны и после, уже в Германии.
– Я память свою предал… – так он выразился спустя некоторое время после уезда гостей. Позже не один раз вспоминал и о потерянном музыкальном инструменте, и о подаренном смычке.
Сегодня все записи произведений хранятся в Мордовском госуниверситете, а профессор Николай Иванович Бояркин верит, что когда-нибудь мир узнает о талантливом мордовском самородке по произведениям, средства на издание которых обязательно найдутся.
История со скрипкой известнейшего на всей планете итальянского мастера Амати в современном мире стала бы, думаю, международной сенсацией – будь то находка инструмента или его потеря. Мне кажется, что сегодня все музыкальные инструменты великих итальянских мастеров находятся на особом учете. Эти инструменты как звезды в огромной Вселенной: хотя и далеко, но о каждой все известно.
А тогда, в первой половине прошлого века, кто и что мог знать о редких музыкальных инструментах? Разве мало утеряно шедевров мировой культуры на территории стран, охваченных войной? Что-то находят и сегодня, а что-то утеряно безвозвратно. Что говорить, наши солдаты и генералы могли прихватить домой немецкие трофеи, представляющие историческую ценность, не зная об уникальности предмета.
Мало ли что привозили из Германии. И кто тогда думал о ценности трофеев? Ну, скрипка и скрипка. Это сегодня любой школяр найдет лейбл и узнает цену в интернете.
О ценности музыкальных трофеев могли, конечно, знать отдельные грамотные и образованные деятели культуры, но не теризморгские крестьяне, которые кроме своей деревни до войны видели разве что Старое Шайгово, райцентр, находящийся в семи километрах. Газеты читали редко, да и вряд ли в советских газетах тех лет могли рассказывать о скрипках итальянских мастеров...
Не зря говорят, что удивительное всегда рядом. Правда, многие события, о которых пойдет речь в моем повествовании, происходили достаточно давно, в Великую Отечественную войну и после. Это как бы в свое оправдание говорю: тогда не было нас, мы родились после военных событий, поэтому только сегодня раскрываются семейные секреты.
Удивили даже не события тех лет, а наше незнание, наша темнота, иногда – отсутствующий интерес к деяниям близких людей. Хотя, может быть, у мордвы не принято было делать что-то напоказ, хвалиться и хвалить, удивляться и радоваться чему-то внутри семьи – боялись сглаза.
Родину защищать не боялись. Как и у всех народов, были добровольцы, герои, орденоносцы. Только после возвращения с войны наградами не бряцали. Более того, все наши сельские мальчишки родительскими медалями награждали друг друга по итогам уличных войн. Можете представить, мальчишки выходили на улицу с полными карманами родительских орденов и медалей? По ним можно было биографию разных людей изучать.
Георгиевский кавалер жил в соседней деревне, даже, пожалуй, полный: хорошо помню три Георгиевских креста на одной планке. Кресты являлись самой высшей наградой, скорее потому, что они были в едином блоке, красивые. А может и дети догадывались, что у них в руках не просто медальки, а высшая награда солдатской доблести и героизма. Ну и видимо их обладатель рассказывал кому-то о своих наградах, об их важности: любой генерал обязан был первым честь отдавать «полному Егорию», рядовому солдату. И это была единственная награда, которую получали из рук самого царя. Как Георгий оказался в соседней деревне – сказать не могу и сегодня. Жаль, что только во взрослой жизни узнал о том, какие ордена и медали были в наших карманах и на груди. Они врезались в детскую память навсегда, а сегодня всплывают. Говорю с сожалением потому, как все эти бесценные награды утеряны безвозвратно.
Сами обладатели боевой славы молчали – пусть дети играют. Не могу сказать о том, почему так поступали, да и спрашивать уже не у кого. Не стало не только ветеранов – нет уже и наших деревень.
И все же, думаю, в то время военные награды никакой ценности не представляли, кроме напоминания их обладателю о боях и лишениях, о суровых буднях военного лихолетья. Кстати, на протяжении нескольких столетий каждая награда сопровождалась льготами, выплатами, но в 1947 году их отменили. Видимо послевоенный бюджет страны не осилил выплаты почитай каждому, ведь все воевали. Это сегодня, когда ветеранов войны стали считать единицами на целые города, им что-то вручают, выписывают. Чем меньше по числу участников войны, тем серьезней становятся их льготы, награды. А похороненные до 1991 года даже надгробных плит не получили от государства. В их числе и герой моего повествования – мой отец. Много тогда еще было умирающих ветеранов, стране не осилить. Самое главное, что наш народ понимает и не ропщет. Тут если только отдельные чего-то пытались вырвать у государства.
Награды без сожаления отдавали на игры детям, как красивые значки. Вместе с боевыми орденами и медалями несли на детские войнушки награды материнские. Они тоже были почти в каждом доме. Мне кажется, в наших мордовских деревнях семьи считались ущербными, если воспитывалось в них меньше пяти детей. Многодетность стала тогда демографическим соперничеством между сельчанами. А государственная поддержка заключалась в тех самых наградах без льгот. Поэтому знаки многодетных материнских достижений без какого-либо сожаления выносили из дома. Мамину Славу за любовь, как и награды за войну, в селах отдали на игры детям.
У нашей мамы Слава была всех трех степеней, не хватало только главной награды. А так хотелось, чтобы она стала настоящей матерью-героиней. Но геройскую звезду мы так и не заполучили, десятый ребенок не родился.
Наша бабушка троих сыновей проводила на войну почти одновременно, двое навсегда остались на Курской дуге. Погибли с разницей в несколько дней, воевали тоже рядом друг с другом. Третий, то бишь наш отец, в это время на костылях учил грамоте сельских школьников. Его ранило в 1942-м. Вторично на фронт отправился в конце 1944-го: «Чуть ли не до конца войны свое подразделение искал», - выражался он об участии в боевых действиях на территории Германии. 9 мая встретил в городе Аммендорф, это чуть больше 100 километров от Берлина.
Он не любил смотреть на свои боевые ордена и медали. Медаль «За отвагу» считал своей самой настоящей и честно завоеванной наградой за участие в боях против гитлеровцев, да и ту отдал нам на постоянное ношение: уж больно тяжелы были для него воспоминания, связанные с медалями. Редко заглядывал он и в свой армейский альбом с фотографиями. И все потому, что его военные друзья «из альбома» погибли. Этот военный архив служил для вернувшихся с фронта книгой памяти и слез. Отец всегда не мог сдержаться, когда кто-то из нас открывал альбом и спрашивал о его друзьях.
Для него огромное удовольствие доставляли рассказы о скитаниях по госпиталям после ранения или о возвращении из Германии, когда вез в набитом солдатами деревянном вагоне трофейный велосипед и перину, на которой потом спал до конца своей жизни. Он всегда смеялся или делал вид такой, будто вся война в хохотушках на перине с велосипедом прошла. А чтобы не проспать – будильник в дорогу фашистский прихватил, а ещё велосипед, матрас и будильник (были, правда, еще галстук в полоску и опасная бритва). У соседа аккордеон немецкий, другие бытовые мелочи. А племянник деда, двоюродный брат отца, привез в соседнюю Старую Теризморгу только скрипку. И какую?!
Никогда бы не поверил, что скрипка та была совсем не простой! Но кто тогда в деревне понимал, что это бесценная реликвия, сработанная золотым скрипичным мастером, известнейшим на всей земле, заиграла в Старой Теризморге. В деревне понятия не имели, что этот инструмент, возможно, долгое время работал в каком-нибудь огромном европейском культурном центре, после войны оказавшись в старинном мордовском селе. Буду говорить об этом бесценном инструменте как об одушевленном предмете. Ибо так, как к своей подруге, относился к скрипке ее владелец.
Мне предложил написать историю необыкновенно талантливого родственника университетский профессор Николай Иванович Бояркин. В 70-е годы прошлого века в Теризморге у Храмовых побывало несколько экспедиций исследователей таланта сельского музыканта. Сюда приезжала и ставшая позже председателем Союза композиторов Мордовии, автор Гимна республики, Нина Кошелева, известнейший композитор Георгий Иванович Сураев-Королев, – кстати, оба уроженцы Старошайговского района – здесь был и вузовский ученый Николай Бояркин.
Песни сельского самородка в сольном исполнении и дуэтом с супругой вместе с игрой на скрипке записывали на магнитную ленту. Как мне сказал профессор Бояркин, талант этого человека безграничен. Его уникальностью заинтересовались в разных странах Европы. Есть задумка издать сборник произведений самобытного автора, заказы на него уже готовы сделать из Франции, Финляндии, Венгрии, Германии.
Человек без музыкального образования, он совсем не понимал в нотной грамоте, а все то, что он делал, удивляет ученых, композиторов, педагогов по вокалу, литературоведов.
Николай Тимофеевич Храмов родился в день Николая Угодника, 19 декабря 1914 года в Старой Теризморге. Имя дали по святцам – так было в каждой верующей семье.
Сколько испытаний пришлось на его долю, то знал только он сам. А вот чтобы сохранить историю своей жизни, он решил в свободное время и при хорошем настроении рассказывать воспоминания младшей дочери Лидии, которая спустя некоторое время делала наброски в тетрадку – а вдруг пригодятся? Да, пригодились для написания этой самой истории. Хотя она и сегодня не верит, что отец был не просто любящим родителем, а уникальным музыкальным самородком. Талант этот определили значительно позже, в нынешнем веке.
Родители рассказывали девочке о своей жизни. Просто так, мол запоминай, дочка, пригодится… Лидия Николаевна смеётся, говорит, что они таким образом хотели отвлечь от улицы, от женихов.
О плохом из прошлой жизни отец почти не делился, не рассказывал, только так, в общих чертах. Ребенка жалел. Он вообще был очень душевным и добрым человеком, поэтому старался никого не ранить своими рассказами. Воевал как в старой русской армии – лет семь. Призвали еще в 1939-м на советско-финскую войну, сразу после окончания сельскохозяйственного училища в Пензе, а домой вернулся только в 1946-м из Берлина, с той самой скрипкой, состоявшимся музыкантом.
Фронтовые будни, тяготы и лишения службы, выживание в самых суровых военных условиях – все это ложилось в основу его стихов и песен. Даже, пожалуй, не так. Он часто слагал свои мысли в песни и исполнял их под определенный им самим мотив. Часто пел на мордовском языке, сегодня бы сказали «как акын». Что видел – о том и пел, без инструментального сопровождения. Его пение больше напоминало плач. И слушатели этого плача у Николая находились. Слушателей много, а понимал его только один – лейтенант Владимир Иванович Пьянзин, политрук из Мордовии, до войны успел поработать в Саранске.
В столице республики будущий офицер прожил всего несколько лет, а родился и вырос в мокшанском селе Сарга, это километрах в 15-ти от Старой Теризморги. Вот офицер всегда безобидно и подтрунивал над своим земляком: «Тага кинь бди явсесак?» («Снова кого-то оплакиваешь?» - с мокшанского).
Кстати, раньше у мордвы в селах были профессиональные плакальщики и плакальщицы, преимущественно, конечно, женщины. На любых похоронах они такую песню заводили, что заслушаешься, точнее разрыдаешься. На это и был расчет, чтобы люди плакали. Плакальщица знала все привычки покойного, лучшие стороны. Поэтому, задавая в плаче вопрос покойному, сама и отвечала, восхваляя его достоинства или любовь к оставшимся сиротами детям. Хорошая плакальщица чаще причитала в стихотворной форме, рифмуя свои причитания по ходу траурных мероприятий. Сегодня можно провести параллель с рэпом.
Несомненно, эти люди – профессионалы своего дела, точнее плача, но у мордвы в деревнях они за свою работу деньги не просили. Это скорее было признанием, народным признанием мастерства плакальщицы, сказитель-ницы, поэтессы.
В Старой Теризморге многие народные традиции сохранились до сих пор. А перед войной эти традиции были более яркими, многое осталось из языческой религиозности мордвы. Будущий музыкант Николай все это впитывал в семье, у соседей, видел у сельчан. Он рос с молениями разным богам, верой с малолетства в приворотные приметы и нечистую силу. Похоронный плач особо впитался в его мозг. А в войну ведь люди гибнут ежеминутно, вот и нашел боец работу для своего мозга, слагая в голове песню-плач, мурлыча себе под нос. Люди по-разному к этому относились, но плакальщиц большинство очень и очень уважало, в том числе и братья по оружию и по окопам. Все понимали, что это проявление таланта поэта, писателя, хотя человек мог не уметь поставить даже свою подпись – грамоте не обучен.
В начале войны Николая потряс рассказ товарища, которого командир отправил в штаб армии к генералу со срочным донесением. Посыльный прошел мимо уснувшего часового и появился перед генералом, который проводил секретное совещание. Увидев посыльного, генерал выскочил на крыльцо и вскоре приговор о расстреле в соответствии с законом военного времени был приведен в исполнение. Часового, уснувшего на боевом посту, расстреляли как дезертира.
Посыльный корил себя, плакал, что стал виновником гибели юного бойца. А уже утром Николай пел песню на русском языке о гибели безвинного часового: «Зачем я в штабе появился, зачем пакет секретный брал; здесь юный воин притомился, его, Иуда, я предал…». Жалобный плач, мелодичную песню о гибели безвинного бойца вскоре запели многие бойцы в окопах. То, откуда она появилась, знали только Николай и его товарищ посыльный, ставший фактически соавтором стихов о нелегкой солдатской судьбе, о бессмысленной гибели людей на войне.
Эту песню Николай Тимофеевич пел всю свою жизнь. Может потому, что она стала одной из первых народных песен в его репертуаре, а может потому, что она напоминала о войне, друзьях-товарищах. Для музыканта расстрел часового – огромное потрясение. В Старой Теризморге слышали ее под аккомпанемент скрипки.
Второе потрясение он получил вместе с товарищем, когда в первую военную зиму Великой Отечественной двум бойцам приказали доставить в тыл плененных фашистов. Возможно, что они просто заблудились и вышли к другому населенному пункту, но в той деревне были немцы. В ночь отправились они в другом направлении. Бойцы поняли, что выбраться им будет крайне сложно, а тут еще фрицы в нагрузку. В ночном лесу температура такая, что окочуришься без боя и просто без движения. Голодно и холодно как красноармейцам, так и плененным фрицам. Заблудились совсем.
Сначала два красноармейца решили не делиться с пленными своими сухарями. Голод, мороз и усталость одолевали, валили с ног. Пленные, надо думать, вообще не могли ходить. Тем более у одного из них было ранение, кровопотеря. На них смотреть жалко, изможденные. На себе тащить – а кто знает, сколько это продлится? Долго бойцы спорили между собой: как быть? Сначала хотели отпустить на все четыре стороны: если выживут, то пусть живут. Перед отправкой от командира получили четкую инструкцию: не церемониться – расстреливать в случае опасности, в случае попытки побега и прочее, это враги. Поэтому отпустить фашистов – это невыполнение приказа, не дай Бог немцы попадут к своим, а те погоню устроят? А к нашим попадут – свои тоже не пожалеют за самовольное освобождение врага и невыполнение приказа.
Они убили раненых и обессиленных, чтобы спастись самим. А оставшихся двоих совсем жалко стало, с ними поделились сухарями – люди ведь. Потом несколько дней и ночей мотались по лесам, ночевали на чердаке какого-то сарая. Выбрались к своим, спаслись. Но эти потрясения, переживания, особенно убитые безоружные немецкие солдаты, влезли в душу на всю жизнь. Свою песню по убиенным солдатам он исполнял только на мордовском языке из опасения, что не так поймут его слова о людях, которых из дома тоже провожали матери. И если не война, то они были бы хорошими сыновьями. Их родные никогда не узнают, где могилки, это без вести пропавшие бойцы. Да и какие там могилки – снегом забросали и пошли дальше. Были при них документы, не было – кто знает…
Война. Сколько в лесах осталось таких людей! Все они без имен, национальностей, вероисповеданий. Просто люди, убитые войной. Так решили оба красноармейца, что не они их убили, а война. Таковы их судьбы. Большинство из них будут числиться без вести пропавшими. Эти размышления позже перешли в стихи и песни.
Слова для песен никогда не переносил на бумагу. На фронте с бумагой вообще было туго. Письма писали на чистых полосках газет, которые шли на самокрутки, а на белых полях без типографского шрифта бойцы наносили свои весточки домой. Любой клочок бумаги старались использовать для писем. Николай в голове составлял свой плач, при исполнении в шпаргалку не заглядывал, поскольку текста не было. И редко потом менял слова в своих произведениях.
Плач о войне, которая беспощадно убивает несчетное количество людей, плач об убитых вражеских солдатах. На самом деле это скорее молитва, обращение к Господу с покаянием, это и просьба к родителям о прощении, это обращение и к самим немецким воинам: в миру ином встретятся и подружатся солдаты, враждовавшие на земле.
Эх, война, война, мзяра ломань шавоть?
Эх, война, война, мзяра эряф сявоть?
Эх, война, война, тонь ефси аш ужяльця
Эх, война, война, тонь пяк ни кяжи мяльця
Это строки из его песни о жестокости войны, о массовой гибели людей.
Фронтовые дороги вели на Запад – Сталинград, Курск, Украина, Румыния, Венгрия, Чехословакия. Кстати, после войны у него много было наград, как «За оборону Сталинграда», «За взятие Будапешта». В окопах между боями всегда песня запевалась. Порой тихая, мордовская – для себя, для памяти. Часто к Николаю подходил политрук Владимир Пьянзин. Бывало похвалит по-родственному, иногда останавливался, разговаривали на родном языке. Владимир Иванович порой и сам поддерживал земляка, а вот с молитвой об убиенных фашистских солдатах было несколько иначе: он сказал Николаю, чтобы тот очень громко не оплакивал фрицев. Мало ли кто кроме него может понять мордовский язык. А есть бойцы и с недобрыми мыслями, донесут куда следует.
Другое потрясение он получил в районе украинского Кременчуга в сентябре 1943 года. На Днепре немцы устроили такой штурм, что на одном участке отбросили наших. Николая ранило в ногу. Он не смог уйти со своими, остался в лесном окопчике недалеко от реки. Ночь пролежал. Днем, на расстоянии прямой видимости, окапывались фрицы. До них было не больше сотни метров. Боец понял, что его здесь обнаружат быстро, и залез на высокое дерево. Хотелось есть и пить, пить и есть. Он доставал из кармана сухарь, отламывал кусочек и клал в рот. Размокающий сухой хлеб отгонял голод и жажду. Ему казалось, что сейчас эти люди в фашистской форме услышат бьющееся его сердце – так оно громко стучало, что дерево вздрагивало. Особенно это он замечал, когда совсем близко подходили люди, разговаривающие на вражеском языке.
К ночи все стихло. Он снова спустился со своего наблюдательного пункта в яму, где был вчера. Нога отекала, под бинтами кровь еще сочилась. В трех метрах от себя почувствовал шорох. Он не знал, что надо делать, как себя защитить. И начал молиться про себя. Сквозь молитву услышал, что шепотом произносят его имя. Подумал, что показалось. От голода и холода уши заложило, голову задурило.
Кругом немцы. Сквозь стук сердца отчетливо услышал: «Коля, не стреляй…». Рядом с собой увидел рядового Кабазеева, казаха. Тот подполз к нему, взял за руку: «Можешь ползти?». Николай прижал палец к губам, указывая в сторону фрицев, мол тише.
Бойцы доползли до реки. Храмову померещилось, что они прошли прямо под носом у вражеских постовых.
Кабазеев спрашивает, может ли товарищ плавать? Сам же понял, что по реке уйти без плавсредства будет сложно, нога ведь ранена. А этих самых средств здесь было больше требуемых. Бревна от разбитых плотов валялись вдоль берега, плавали в воде. Казах подтащил одно из них и бойцы, ухватившись руками, пустились вниз по реке. Был момент, когда чуть не утонул. Бревно перевернулось, руки соскользнули, а наполненные водой сапоги не позволили снова схватиться за спасательное средство. Но боевой товарищ, действовавший по неписаному закону фронтового братства, схватил его за плечо гимнастерки и снова они поплыли вниз. Нет, по ним не стреляли, но через какое-то время бревно пристало к берегу, где встретили однополчане.
Этот случай рассказывал многим. Он не скрывал, что страху натерпелся на всю оставшуюся жизнь: «Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне» – не раз он повторял слова из стихотворения Юлии Друниной.
После лечения, которое длилось не очень долго, он явился к своим сослуживцам с новыми песнями. Одна из них посвящена фронтовому брату Кабазееву, а вторая сестричкам из санбата и санитарам, которые вытаскивают бойцов с поля боя и гибнут вместе с ними. А уж общеизвестные и любимые «Синий платочек», «Катюша», «В землянке», «Темная ночь», «Жди меня» и другие в его исполнении слушали все бойцы.
Это недолгое лечение командиры совместили и с учебой красноармейца Храмова. Земляк и друг, офицер Владимир Пьянзин так и сказал тогда: «Хватит со своим самоваром в гости ходить, давай подружись с Катюшей, изучи лучше, с ней и будешь гостевать». Боец только руками развел, мол какая женитьба во время войны, вот прогоним фашиста… Он не сразу понял намека, хотя точно знал, что его минометы давно называют самоварами. И каждый день этот «самовар» продвигается вглубь фашистской территории и гостюет у новых хозяев.
Только когда офицер рассмеялся, Николаю стало понятно, что «женить» означало освоить другое оружие, называемое в народе «Катюша» - гвардейский реактивный миномет, орудие по тем временам самое мощное и страшное для врага. И на территорию самой Германии он входил в составе батареи полевой реактивной артиллерии.
Самое интересное, как вспоминал ветеран, «Катюша» могла бить по врагу не только на дальних подступах, но и при отражении танковой атаки. Об этом не показывают в кино, мало рассказывают ветераны. Но это было, когда автомобиль с установкой для пуска реактивных снарядов передними колесами заезжал в яму или окоп и прямой наводкой бил по идущим танкам. Не раз «Катюша» пробивала и толстые стены городских зданий, когда фашистов не удавалось выкурить другим видом вооружений.
Однажды, когда бои проходили уже на улицах городов в центре Германии, политрук Пьянзин вынес из разбомбленного здания кожаный футляр. Он поднес его к сослуживцу-земляку и произнес: «Возьми вот скрипку Амати для дедушки Тьмати».
Все дело в том, что Николай не раз во время привалов, когда затягивал очередную свою песню, рассказывал о своем музыкально одаренном отце Тимофее (Тьматя – так называли его в Старой Теризморге), как хорошо он поет и играет на волынке, гитаре, балалайке. И гармонь иногда брал в руки, но как-то не прониклась его душа к этому инструменту. А про себя Николай говорил, что не играет на инструментах, что побаловаться может, а играть – нет.
Когда Владимир Иванович протянул ему этот инструмент, боец засиял, как верующий в пасхальную ночь. Он, не стесняясь, перекрестился, взял в руки подарок и, открыв футляр, заулыбался, словно перед ним на самом деле стоял воскресший Всевышний. Потом достал скрипку, взял в руки смычок и провёл им по струнам. Потом ещё и ещё проводил смычком и получилась вроде какая-то мелодия. У Николая пошли слезы, будто он уже вернулся с этой кровопролитной войны и встретил самых близких людей.
Ничего не понимая, Пьянзин посмотрел на него и произнес:
- Так ты скрипку не первый раз в руках держишь!?
- Второй, - не думая отвечает Храмов.
А перед глазами у него на самом деле возникла вдруг его деревня. Вспомнил свое очень далекое детство, когда увидел впервые то, как на таком инструменте играл дедушка-скрипач, родственник. Не совсем, конечно, на таком, а сработанном сельским мастером гарзе, вроде бы так назывался инструмент. Он тогда подошел и попросил подержать инструмент. Николаю было года три, может только чуть больше. Провел смычком по струнам – получился какой-то странный звук, от которого заулыбались слушатели. Инструмент пришлось тут же отдать. Но пока народ гулял и веселился, пока играла та самодельная скрипка, мальчик домой не ушел. Он смотрел и слушал, смотрел и слушал, будто какая-то сила удерживала малыша на той гулянке. Уже поздно вечером за ним пришла мама и увела за руку домой. И даже после того, когда мама уложила его спать, чарующие звуки необыкновенного музыкального инструмента все переливались в его голове.
На второй день утром мальчик решил сам себе смастерить музыкальный инструмент. Дедушка-скрипач рассказывал, что смычок сделан из конского волоса, а струны для гитары отец хранил в деревянном сундучке под своей кроватью.
Ножницами для стрижки овец оттяпал хвост у колхозного мерина, потом этот «смычок» промыл в речной воде, расчесал деревянной расческой, просушил. Чтобы никто не узнал о его новом увлечении, решил потеснить Юрхтаву (домовой, у мордвы-мокша – это женщина, посланница Господа, хранительница рода, семьи, традиций, домашнего очага) под печкой и осуществить свою идею. В подпечье заталкивали ухваты, кочергу, формы для выпечки хлеба, сковородки и другую домашнюю утварь, которая проходит испытания огнем и водой: от горячих углей кочерга краснела, а в лохани с водой ее остужали и сюда, к Юрхтаве, на постоянное место.
У мордвы к этому сакральному месту и отношение было неоднозначным, как и живущему здесь домовому: детям запрещали входить сюда, чтобы не гневить стесненную присутствием человека Юрхтаву. Да и утварь была в саже и копоти, после контакта с которой надо было ребенка отмывать. Дети сюда почти не заходили, даже когда в прятки играли, разве очень смелые. Жутковато и боязно находиться здесь и из-за родительских запретов, и из-за Юрхтавы. Но Николай – это особый случай. Ему нужно было не просто сидеть здесь, а осуществить задуманное.
Он затащил сюда старую двуручную пилу, натянул на нее струны и стал водить по ним своим самодельным смычком. Получался странный, но не страшный звук. Как человек родившийся в глубоко верующей семье, он просил помощи у Юрхтавы, чтобы та не гневилась на него, коль ее называют божьей посланницей, чтобы научила играть на сконструированном инструменте. Родители, конечно, знали о его увлечении, но не стали препятствовать. Мальчик занимается хорошим делом, тем более отец играл на нескольких музыкальных инструментах, музыкой в роду многие увлекались.
Какая музыка тогда получалась, знал только сам юный музыкант. Но по его разумению он извлекал правильные звуки, стараясь повторить то, что слышал на гулянках, свадьбах, когда пели под гармонь или под отцовскую волынку. Но это была только его музыка, которую он выводил на старой двуручной пиле. Играл только для себя и старался сделать так, чтобы меньше людей знали о его увлечениях. А когда подрос, то перестал прятаться в подпечье, да и пила оттуда перекочевала на свое обычное место.
Детские забавы и увлечения закончились, забыл он и про ту настоящую дедовскую скрипку, которую держал однажды в руках. И вот судьба преподносит ему подарок, о котором он даже мечтать перестал больше двух десятков лет, забыл, переболел. Ему казалось, что этой детской тоски, этого переживания в душе уже нет совсем. Сердце его, увидев преподнесенный инструмент, забилось быстрее, пульс заколотил чаще, чем тогда, ночью, когда раненый остался один у фашистов под носом. Да, тогда от испуга сердце громко билось, а сейчас от радости оно готово было выскочить наружу. Николаю вдруг захотелось громко крикнуть, запеть, выразить радость своему другу и командиру в объятиях. Но он сдержался от всего, только из уголка правого глаза, чувствовал, скатывается капелька. Он как бы закашлялся, незаметно смахнул слезу, сдержанно улыбнулся.
Солдат коротко рассказал своему командиру и земляку о том, как впервые увидел такой музыкальный инструмент и как потом пытался извлекать мелодичные звуки на двуручной пиле. На что Владимир Иванович заметил, что для талантливого человека и телега в интендантском обозе серенады исполняет. И добавил, что у Николая и впрямь лучше телеги уже сегодня получается. Значит то, что он не ошибся. Хотя первоначально думал не о самом солдате, а о его отце, который по многочисленным рассказам хорошо владеет несколькими музыкальными инструментами. А потом еще добавил, что инструмент, видимо, старинный, с каким-то фамильным гербом. Жалко в этих развалинах оставлять. Офицер с сожалением добавил, что даже если дождь пойдет, то все это добро придет в негодность. И через какое время сюда доберутся, чтобы разобрать, распределить и сохранить уцелевшие предметы?
– А для тебя награда, можно сказать, не боевая, дружеская, – сказал офицер, вручая инструмент другу. – Это за самую добросовестную и верную службу и в память о наших братских отношениях. Думаю, что войне скоро придет конец, так вспоминай ее в своих песнях.
По разумению офицера, в здании мог быть музей, могло быть какое-то официальное учреждение, но не частный дом. Хотя сам же засомневался, промычав что-то про богатых буржуев. Он еще пошутил по тому поводу, что приедет в Теризморгу к другу на свадьбу и тот сыграет ему самое свое любимое произведение. Но это будет уже после войны. И они дождутся того дня.
Однако ждать пришлось значительно дольше, чем другим участникам тех событий. После того, как отгремели праздничные события в мае 1945 года, Пьянзин, а вместе с ним и Храмов, продолжили службу на территории Германии. Вполне возможно, что офицер сам предложил оставить с ним не просто земляка, но и надежного верного друга, с которым прошли всю войну и оба остались в полном здравии. Ранения в такой военной истории двух друзей, когда некоторые бойцы гибли в первые секунды первого же боя, можно было не считать. И только летом 1946 года их вместе демобилизовали из армии.
К этому времени Николай стал уже достаточно умелым и виртуозным скрипачом. Все фронтовые и народные, все песни мордовские, которые он помнил, он мог петь и аккомпанировать себе на скрипке. А Владимир Иванович Пьянзин каждый раз подчеркивал, что не ошибся он в выборе хозяина музыкального инструмента. И уже когда собрались ехать домой, собрав чемоданы, Пьянзин достает из своего офицерского планшета напечатанный на машинке текст и протягивает Николаю.
– Это твоя охранная грамота, – произнес офицер и передал бумагу другу. – Дома тоже храни и не теряй.
Николай пробежал по строчкам, но толком ничего не понял. А там написано было, что данный музыкальный инструмент ценности не представляет и его вывоз в Советский Союз разрешен.
На недоуменный взгляд обладателя инструмента и нового документа замполит добавил, что им придется проходить пограничный и таможенный контроль – а вдруг спросят о том, что везут? Сам же и снял все опасения, что советских солдат-победителей вряд ли кто осмелится проверять и спрашивать. Так оно и случилось, друзья-однополчане благополучно добрались до Саранска и, обменявшись адресами, разошлись.
Весенним днем 1946 года Николай Тимофеевич появился в Старой Теризморге и, можно так сказать, устроил здесь свой жизненный концерт. Слух о том, что Храмов вернулся как будто даже не с войны, на которой он пропадал почти семь лет, а после завершения учебы в консерватории, вмиг облетел не только свое село, но и все соседние. А солдат, не успев зайти домой, затянул «Синий платочек», подыгрывая на привезенной скрипке, чем, конечно, обрадовал отца-музыканта.
О завидном женихе заговорили молодые девушки и женщины, у которых мужья не вернулись с фронта. Да и новоиспеченному музыканту шел тридцать второй год. У его ровесников дети на невест и женихов уже заглядывались.
И разговор об этом после первой чарки и первой совместной песни завели родители. Правда отец похвалил его за то, что он стал настоящим последователем его дела: играет на редком для Теризморги музыкальном инструменте.
– Думаю, Коля, завтра же пойдем свататься. Тут, пока тебя не было, невеста одна подросла. Не ровен час, как девку силой сосватают, – проговорил глава семьи. – Семена Пивкина, Прасковья, помнишь?
Николай пожал недоуменно плечами…
– Боболь Проса, – вносит поправку отец.
В Старой Теризморге до сих пор по фамилии редко можно найти человека. Мало кто знает, с чем связаны были названия родовых имен. Правда иногда они были исходными от фамилей: Ямашуфне (род Ямашкиных), Храмуне (здесь понятно), в то же время - Тюжятне, Фанатне, Атекшне, Орловочне. С этими родовыми именами связывали и топонимику: названия лесных дорог, оврагов, лугов, даже лесополос и отдельных заметных деревьев. По названиям лугов и оврагов просто было «читать» местность, словно топографическую карту.
Вчерашний солдат сразу сориентировался, вспомнив про раскулаченного отца девушки, который ушел из деревни и стал жить в ивняке за речкой, построив там отдельный домик из сплетенных ивовых веток, обмазанных глиной. Раскулачили, то есть оставили без средств к существованию. Боболь – от слова бобыль, то есть одинокий, без жены и без родных. Вспомнил он и девушку Прасковью – шуструю, красивую, веселую, работящую. Он еще до армии заглядывался на нее, но не посмел. И он молодой был, а она совсем на улицу носа не казала.
А после войны, как рассказывали родители, девку сосватали сначала за Ильку. У мордвы выбирали невестку родители. Было так не раз: до свадьбы друг друга не видели, знакомились только в первую брачную ночь, в темноте. Но в Теризморге все женихи и невесты друг друга знали. Сосватали Просу за Ильку, пришла она к ним домой и вечером бегом оттуда. Не стала разбирать кровать, на которой предстояло провести первую брачную ночь.
Потом отказала фронтовику с двумя детьми, у которого супруга ушла в мир иной. Прибежала к тетке и давай плакать, жаловаться, что не лежит у нее душа. Замуж совсем не хочет. Так и осталась жить у тетки, но совсем не долго.
Николай к ним и явился вместе с родителями уже утром следующего дня после возвращения. Пока сваты вели переговоры, молодые попросились выйти погулять и пропали. Их уже не интересовало главенствующее в таких случаях мнение родителей. Они пропали не только на весь день, но и всю ночь прогуляли. Любовь к ней грянула прямо из Германии, а к нему пришла неожиданно в родном селе.
Молодым расставаться совсем не хотелось. Прасковья готова была той же ночью к милому домой, вопреки всем правилам и мордовским устоям, не зная того, о чем договорились тетка Анна и родители Коли. Но он не позвал, ведь надо было узнать родительское мнение и получить благословение.
Утром Прасковье сказали, что раз не хотела выходить замуж за богатых, то выходи за бездомного солдата. А она с радостью добавила, что готова начать жизнь с бездомным музыкантом, человеком без богатств материальных, но с огромным багажом задушевных песен, добрым, работящим и не унывающим по жизни. Она чувствовала, что и он полюбил ее сразу. Все очень просто. Николай в ту же первую ночь их знакомства вывел для нее свою формулу любви, сказав следующее:
– Любовь – это когда три составляющих избравших друг друга мужчины и женщины приносят удовлетворение: душевное, духовное и физическое, – протянул он задумчиво свою философию и продолжил после короткой паузы.
– Господь свел нас после сложных жизненных испытаний. Мы оба верующие люди. Много было женщин на моем пути, но я не чувствовал к ним тяги, так и твоя душа не раскрылась. Значит высшие силы за то, чтобы мы были вместе – наши души сочетаются. Единение душ – это первое, душевное удовлетворение друг другом.
Второе – духовное единство: оба любим музыку, песни, веселье. У нас одинаковый взгляд на жизнь, на семью, детей, отношение к родителям, окружающим.
Третье – физическое удовлетворение, это уже производное от первых двух, его исполнение в наших силах и желаниях, – проговорил будущий муж.
Их не пугало, что они оба бездомные и бедные. Хотя после войны все село жило одинаково, а кто работящий, тот везде успевал. Николай не только талантливый музыкант, но и столяр, плотник, резчик по дереву.
И хотя он обещал своему замполиту пригласить на свадьбу и исполнить несколько своих произведений, но всё же его не пригласил. Это произошло так быстро, что ни о каких гостях на свадьбу и подумать не успел. Да и свадьбы как таковой не было. Просто Прасковья пришла к ним домой, а все родственники тут же потянулись следом. В Теризморге так принято: начали свадьбу у жениха, потом погуляли у невесты, а после ходят с песнями и плясками по всем домам всех присутствующих на свадьбе. Сколько гостей – столько застолий, неуважаемых гостей на таких гулянках не бывает.
Владимиру Ивановичу Пьянзину написал, что приглашает в любое время к себе в Теризморгу, где он начал строить свой дом для большой семьи. Так они с Прасковьей планируют. То есть дал понять другу, что все произошло без больших свадебных обрядов.
Переписка друзей продолжалась до старости. Владимир Иванович работал заместителем (секретарь парткома) руководителя одного из крупных промышленных предприятий Мордовии, не раз приглашал боевого товарища переехать на работу в Саранск с последующим решением жилищных вопросов. Возможно все потому, что Николай ушёл в долгую депрессию, о которой расскажу дальше. А вышел из психологического неравновесия тогда, когда было уже трое детей. Куда с таким хвостом в город? И до старости своей твердил, что очень любит свое село и никуда отсюда не уедет.
Молодожены начали совместную жизнь с ложек, чашек, плошек, освоил он и бондарное дело. Бочки, кадушки тоже годились для солений и хранения продуктов – все своими руками. Иногда выполнял заказы сельчан на деревянную продукцию. А вечерами садились на лавочку и затягивали веселую песенку под скрипочку. Иногда они выходили на улицу, там к ним присоединялись односельчане. Николаю нравилось, что летними вечерами народ поет задушевные песни вместе с ними. Он всегда говорил своей любимой супруге, что «где люди поют песни, там нет места недобрым отношениям, грубости и злости».
Николай строил дом, как сегодня говорят, методом народной стройки. С сельскими мужиками поехали в лес, потом бревна к родительскому дому привезли, здесь все вместе сруб огорили. В Теризморге этот метод на русский манер называли «помочь». Все свободные мужики идут помогать одному человеку, иногда и бабы подключались. Ведь бывало работало человек под двадцать. Тут соседки прямо на улице на костре лям (щи) готовили. Удивительно, особенно если на все это смотреть сквозь меркантильные очки отношений, особенно молодежи, родившейся на стыке нынешних веков.
А тогда все это было в порядке вещей. Дом-пятистенок ставили за одно лето, если кто очень этого хотел. Но Николай с Прасковьей решили, что сруб должен просохнуть и потом его можно заводить под крышу. Так в Теризморге многие делали.
Казалось, что жизнь пошла своим чередом. Уже через год после свадьбы родился Леонид, а к рождению Ивана, в 1950 году, они проживали в своем пятистенке. Вечерами Николай и Прасковья веселили односельчан. «Аря, Дива, Дива…», «Ведь мациень стаданясь», «Сарманча», «Лизгиночка», «Эрзянь Полюнясь». Он пел русские и мордовские, веселые и грустные, танцевальные и плясовые. И народа дома у них постоянно было полно, как в сельском клубе.
Но случилось непоправимое. Как и что произошло – сегодня сложно разобраться. Родители как-то уклончиво об этом говорили.
Николай Тимофеевич был очень мягким по характеру, не любил кого-то винить и жаловаться. Поэтому толком никто не знает того, как разбили скрипку. Есть несколько версий, что и как случилось, но я буду придерживаться той, которую родители рассказывали своим детям, которую записала для себя младшая дочь Лидия. Обыкновенное неосторожное отношение и любимый музыкальный инструмент приходит негодность. Но при этом Прасковья всегда брала вину на себя. Николай не винил супругу, но и себя он виноватым не считал.
Виноватых нет, а скрипка оказалась вдребезги разбитой. Волшебный инструмент, благодаря которому, как считали все, Храмовы жили в любви и согласии все эти годы, безвозвратно утерян. Ведь что греха таить, несладко жилось тогда женам в семьях. Жизнь большинства сопровождалась скандалами, драками, побоями, а у Николая с Прасковьей – мир да любовь. И все благодаря единственной на всю деревню скрипке. К тому же волшебство инструмента оказывало положительное воздействие на другие семейные пары, на молодежь. Сельчане тянулись к ним. Вечерами все вместе пели песни, частушки, плясали, веселились под скрипку и не только, часто подключалась и гармонь.
В Теризморге удивительные песенные традиции многоголосья передаются от поколения к поколению. Сегодня это доказывается историческими документами и продолжающимися песенными традициями. Где веселье, там нет места грубости. Так не раз выражался сам сельский музыкант. И на самом деле, в Старой Теризморге очень добрый и гостеприимный народ. А своим умением петь простые тиризморгские труженицы удивляли даже высших руководителей нашего государства, выступая с концертами в московском Кремле.
Привезенная из Германии скрипка стала родной и любимой не только в семье Храмовых – к ней привязались и односельчане. И молодежь, и люди старшего поколения с обожанием относились к бесценному немецкому трофею. И этот волшебный предмет всеобщего обожания перестает существовать. Как оценивать масштаб трагедии? Согласитесь, потеря личности любого масштаба – потеря, прежде всего, семейная. Так и со скрипкой. Потеря семейная…
Николай оплакивал инструмент в голос, будто потерял самого дорогого друга. Оплакивал два дня. Ходил чернее тучи, не разговаривал. Потом пригласил односельчан на похороны своей подруги. Да, он объявил всеобщий траур и сельчане пришли. Пришли как на настоящие похороны, по обрядовым традициям с которыми здесь хоронят родных и близких: люди приходят с блинами, выпечкой. Хозяева готовят брагу, блины, поминальный обед. В это же время плакальщики выполняют свою работу, оплакивая ушедшую подругу. Здесь же главным плакальщиком был сам Николай Храмов. Он лучше всех знал свою фронтовую подругу, он больше других общался с ней и крепче всех любил ее. К тому же он мог быть и профессиональным плакальщиком, слагая свой плач по ходу происходящих похоронных действий.
Сельчане слушали, тут не плакать было невозможно, так как Николай говорил о прекрасной скрипке и о её достоинствах всхлипывая, смахивал слезу и снова рассказывал, подвывая сам себе. Все присутствующие стояли и плакали, будто на настоящих похоронах. При этом никто даже подумать не мог о неправдоподобности похоронной церемонии. Все понимали и знали привязанность Николая к подруге.
Теризморга в тот день хоронила народный инструмент, который многих сдружил, сделал добрей, приветливей. Односельчане специально учили народные песни, чтобы участвовать в сельском хоровом пении. Село сегодня очень дорожит мордовскими песенными традициями, которые идут из глубины веков. В Старой Теризморге рождаются с песней и провожают в последний путь с песней. Ведь мордовский плач в стихотворной форме об усопшем – та же песня, вырвавшаяся из глубины души через вековые традиции предков и воспетая сердцем.
В Теризморге и других селах с песней по жизни шагают, как родители пели, идя на сенокос, во время езды на лошадях, на открытом кузове грузового автомобиля, в автобусе, пели вечерами и ночами на посиделках, в клубах и домах культуры…
Похороны с поминками скрипки проходили на третий день. Все по народным традициям: он хоронил свою боевую подругу, которую уберег в войну. Николай считал, что это скрипка уберегла его от вражеских пуль и бомбежек. Это ради нее он вжимался во время фашистских атак и артналетов, вгрызался в землю и вместе с подругой проваливался в землю, как камень в воду. В футляре под скрипкой хранились ордена и медали, недописанные письма и весточки из дома. Он ночами молился не только за себя, он обращался к Господу «Сохрани нас…». И боец считает, что благодаря Богу и Николаю Угоднику, его ангелу хранителю, со времени знакомства со скрипкой он не получил ни одной царапины. Скрипку берег. На войне сберег, а дома разбили вместе с любимой супругой.
Все эти дни он не находил себе места. Ему казалось, что после похорон, как народ разойдется, жизнь все же пойдет по прежнему руслу. Родственники, друзья, соседи успокаивали всячески, как могли. Но было видно, что слов нужных вряд ли можно подобрать, чтобы Николай пришел в себя.
По всем мордовским традициям он в голос оплакивал потерянную подругу: «Болею я душой и телом, я не живу и не дышу;
Вокруг все мрачно и уныло, и жить совсем я не хочу…
Прости, прости ты, если сможешь, прости, красавица моя,
Прости, прости ты, если сможешь, прощай навек, любовь моя…»
Люди разошлись, а Николай ушел в долгую депрессию. Он лежал на деревянной кровати, иногда перекочевывал на печку, ни с кем не разговаривал. Это был словно совсем другой человек.
Прасковья ждала третьего ребенка, но муж не то чтобы помочь или поддержать супругу добрым словом, как было всегда, а можно сказать, что вообще присутствовало только его тело. Он днями лежал, ничего не делал, иногда стонал. Он не реагировал на приход гостей, родственников. По селу поползли слухи, что музыкант умом тронулся от потери боевой подруги.
Не принесло радости и рождение Тани, первой девочки после двух сыновей. Тут уж Прасковья не просто забеспокоилась – ей одной стало сложно справляться и с тремя детьми, и с домашним хозяйством. Правда сезонные работы хозяин семьи все же помогал выполнять: накосить сена для скотины, наготовить дров, выкопать картошку. Он сам себе напоминал старого колхозного мерина, запряженного к тракторной телеге: так и гляди упадет на колени, вздохнет последний раз и молча сляжет.
Прасковья поговорила с сестрой, близкими людьми. Она уже подумывала собрать детей и уйти в отцовскую мазанку, в ивняке около речки. Жить становилось совсем невмоготу.
Не знаю, чем бы все закончилось, если бы не сердобольные односельчане, которые решились на криминальное деяние ради спасения деревенского музыкального самородка, который добавил веселушку всей сельской жизни.
Пока были живы участники тех криминальных событий, о них все молчали. Теперь гриф «скекретно» можно снимать и историю можно придавать гласности, поскольку нет живых участников событий.
Братья Чевтайкины, Савелий и Аркадий, работали в те годы на московских стройках. Поговаривали, что ребята были очень отчаянные, иногда хулиганили не на шутку. Все с рук сходило. Братья знали, что Николай Храмов может отдать Богу душу без инструмента. И вот случай привел их встретиться на московской улице с иностранцем, как позже выяснилось – с немцем по национальности. Тот к вечеру шел по улице то ли после концерта, то ли после репетиции, парни следовали за ним. Они ждали момента, чтобы как-то завладеть его музыкальным инструментом. Пожилой мужчина направился в ресторан и заказал себе ужин. Савелий и Аркадий сели за соседний столик и решили познакомиться с иностранцем. Когда тот сказал, что он музыкант по профессии, ребята готовы были броситься в пляс от радости. Удача сама прискакала к ним и снова из Германии. Они по-мордовски дали понять друг другу, что скрипку надо брать.
На недоумение нового знакомого братья пояснили, что разговаривают на родном финском языке о том, что у них сухой закон. Но ради такого братского знакомства они решили нарушить его. А поскольку познакомились в Москве, нарушение решили проводить по русским традициям. Пить так пить: за каждого из присутствующих друзей, за их родителей, за нерушимый Советский Союз и за дружбу всех народов.
Музыканту понравилась идея и он поддержал ее, выпивая после каждого сказанного тоста изрядное количество спиртного.
Когда рядом началась потасовка, Аркашка, раздухарившись, решил «мочить» всех подряд. Но новый приятель пытался удержать братского финна. Савелий сидел и ждал момента. Они с братом уже договорились о том, куда побегут и где встречаются.
Аркаша толкает немца на парней, а сам смывается, зная, что Савелий со скрипкой уже вышел из ресторана. Братья не знают, что происходило дальше в ресторане. Немецкий друг был довольно пьян, чтобы сразу разъяснить то, что случилось. А план теризморгских хулиганов сработал. Они со скрипкой той же ночью покинули Москву.
Отдавая скрипку Николаю, сказали, что купили ее в Москве очень дешево и денег за нее не возьмут, ведь это подарок. Тем более подарок не одному Храмову, а всей сельской молодежи. И добавили, что инструмент привезен вроде бы из Германии.
Забегая вперед, отмечу, что скрипка на самом деле изготовлена немецким мастером в 1903 году. И у нее своя история, которая продолжается до сегодняшнего дня. А тогда Николай Тимофеевич взял ее в руки, нежно приглаживая, будто по девичьей талии, произнес:
-Ну здравствуй, моя незнакомка!
У самого глаза засверкали от счастья. Хоть он и старался этого не показывать, да разве счастье скроешь от жены и друзей, когда искры сыпались из глаз, как от электросварки – посмотришь и ослепнешь. А потом появились те самые слезы, которые он и не собирался прятать от других. Пусть текут слезы, ведь это конец его почти четырехлетнего молчания, конец его страданий. Он чувствовал пульсирующую кровь в висках, как покраснели щеки. Он уже видел себя играющим, но пока боялся брать в руки смычок.
– Теперь мы с тобой будем жить вместе: я с тобой, а ты со мной, – поглаживая инструмент, вновь проговорил Николай.
– Обожать тебя я буду иль не буду, обижать я точно не хочу, – сказал он.
А дальше как можно тише сказал своей новой подруге, что первую любовь он уже не увидит и не услышит. Она всегда будет бередить его душу, а новая влюбленность должна быть взаимной и скорой.
Он взял в руки смычок, прижал скрипку подбородком и провел по струнам, а потом еще и еще. Он запел свою заунывную про войну, которая никого не жалела. Но вдруг улыбка сошла с его лица: «Неет, голосок не тот… Нет такого звучания, нет такой красоты у этой подруги. Но ничего, мы и с этой сживемся, слюбимся, договоримся…».
С этого времени началась у сельского самородка новая музыкальная и семейная жизнь. Он ходил на свадьбы, чтобы веселить народ. Никогда такого не было, чтобы за свою работу он попросил денег или еще что-то. Мог выпить граммов сто, а кушать домой приходил. Он же на свадьбы шел народ веселить. Так же и в сельский клуб приходил, чтобы поиграть и попеть. Для него главное, чтобы была публика и чтобы его игру одобрили слушатели…
Тут уже можно сказать, что жизнь вошла в свою прежнюю колею. Снова он стал хозяином дома и любящим мужем, заботливым отцом и мастером всех сельских дел.
У них с Прасковьей родится еще пятеро ребятишек. Из восьми детей почти все освоили какой-нибудь музыкальный инструмент. Музыку Николай Тимофеевич считал своей главной помощницей в воспитании, да не только своих детей, а людей вообще. Это его любимое выражение: «Играющие и поющие не ругаются и не дерутся, у нас дети добрыми вырастут». И еще на всю жизнь дети усвоили его слова: «Где карты и вино, там близко карцер и тюрьма». Этого правила придерживаются все его дети, рассказывая и своим детям об отцовской мудрости правильного воспитания. Односельчане в пример ставили эту дружную семью, где никогда не было ссор и ругани.
На их семейном концерте играли гармонь, скрипка, волынка, балалайка и гитара. Если бы этот ансамбль состоялся в наше время, то не сомневаюсь, что на всяких творческих конкурсах выступал бы. А тогда разговоры о семье ушли за пределы Теризморги и дошли до Саранска. Появились статьи в газетах.
Встретились мы с одним из журналистов тех лет, интересуюсь у него скрипкой. Он ответил, что видел треснутый инструмент, но скрипка его не интересовала, хотя Николай Тимофеевич и поиграл при нем. Журналист готовил материал как о ветеране, который входил в Берлин в составе батареи реактивной артиллерии, а скрипки не воюют.
И еще один факт меня очень заинтересовал. Когда были в Теризморге звездные величины мордовского музыкального искусства Георгий Иванович Сураев-Королев, сегодняшний председатель Союза композиторов Мордовии Нина Васильевна Кошелева, сегодняшний вузовский профессор-народник Николай Иванович Бояркин, а это было в конце 70-х годов прошлого века, инструментом заинтересовался только Георгий Иванович. И только лишь потому, что звучание он почувствовал особое. Ни один из них не посмотрел фирменный знак какого мастера на инструменте. Видимо в то время у простых людей не было тяги к фирменному вещизму и на самом деле они бы не заметили ни Амати, ни Страдивари, ни любого другого мастера. Их интересовали звуки, игра сельского мастера. Да и вряд ли кто думал о происхождении скрипки. История скрипки продолжается и сегодня. Кроме Сураева-Королева купить скрипку желали несколько мордовских музыкантов, даже несмотря на то, что в одном месте имеется повреждение. Речь, конечно, о второй скрипке, отнятой в ресторане у немецкого музыканта.
Все сомнения по поводу продажи развеял внук Николая Тимофеевича Денис. Он не только учился в музыкальной школе, но и закончил музыкальное училище по классу скрипки, а сегодня живет и работает в городе Иваново. Когда приезжает в Саранск к родственникам, то обязательно делает небольшой отчетный концерт для них, чтобы все убедились, что семейная реликвия в полном порядке и находится у настоящего последователя таланта своего предка.
Николай Иванович Бояркин, глянув на фото, которое они тогда сделали, произнес с сожалением, что деду надо было сказать, чтобы он хоть сапоги помыл. Тогда фотограф торопился. А у Храмовых только сложили печку, все кругом в глине. Фотомастер сказал, что так даже лучше для истории. Теперь Николай Тимофеевич будет кочевать по разным изданиям в своих не мытых сапожищах. Об этом больше всех обеспокоена младшая дочь Лидия, которая в тот день заканчивала печь штукатурить. И ее сфотографировали так, что хорошо видно руки в глине. На сапоги и одежду рабочую все обратили внимание, так воспитаны, чтобы везде был порядок, а инструмент был всегда в порядке, чистый.
Бояркин тоже не вспомнил, какой музыкальный инструмент был тогда у теризморгского самородка. Вспомнил, что в одном месте скрипка имела повреждение и хозяин хорошо отреставрировал ее собственноручно.
Гости в тот раз два дня записывали Николая Тимофеевича и Прасковью Семеновну на магнитофон. Они записали не одну сотню исполняемых ими произведений, среди которых были музыка и песни известных авторов, народные песни, мелодии, собственные произведения Николая Храмова. Удивлялись не только его музыкальной одаренности, но и памяти. Сколько пели, играли, а за два дня муж и жена ни разу не повторились и не заглянули в какие-то записи.
По мере совместной работы обязательно накрывался стол для гостей. Таковы теризморгские традиции – угощать всех, кого пригласили в дом. После нескольких рюмок музыкант Сураев-Королев просит подарить ему скрипку, коль подруг не продают. Но Николай Тимофеевич ответил, что к этой подруге он тоже привык как к любимой супруге, а супругой ни один мужчина не делится. Вопрос был исчерпан, но не совсем, ведь за столом сидели два упрямых мордвина.
Подвыпивший Сураев-Королев никак не хотел отступать и стал выпрашивать у хозяина хотя бы смычок. «Смычок же не подруга» – мотивировал он тогда свою просьбу. И гостеприимный Николай Тимофеевич, размягченный спиртным, двумя днями дружеских бесед и песен, сдался. Принес смычок со словами, что разведёт музыкальную подругу ради хорошего человека и музыканта.
После уезда гостей дня три сокрушался о том, что натворил и для чего выпил лишнего. Он даже порывался поехать в Саранск и извиниться перед музыкантом за свой необдуманный поступок. Однако удержало данное мужское слово, когда они ударили по рукам – отступать поздно. Да, это был памятный смычок от первой военной скрипки. Он, смычок, оставался единственным связующим звеном с боевой подругой, свидетелем многих трудных дней и ночей, проведенных во время войны и после, уже в Германии.
– Я память свою предал… – так он выразился спустя некоторое время после уезда гостей. Позже не один раз вспоминал и о потерянном музыкальном инструменте, и о подаренном смычке.
Сегодня все записи произведений хранятся в Мордовском госуниверситете, а профессор Николай Иванович Бояркин верит, что когда-нибудь мир узнает о талантливом мордовском самородке по произведениям, средства на издание которых обязательно найдутся.
Жанр: Рассказ
Автор: Николай Храмов